Книга Жизнь моя, страница 145 – Мишель Пейвер

И теперь он вернулся туда, откуда начал. И все из-за нее.

Как-то, несколько лет назад, он уже получал письмо от нее. Он был в Риме зимой, наутро после чтений пришло письмо с ее печатью. Он немедленно узнал печать. Он догадался, не открывая письма, что она была в аудитории накануне. Она сидела там и слушала его, обнажавшего свое сердце. Он нашел это необыкновенно оскорбительным. Особенно когда вспомнил стихотворение, которое он читал: «От любви той нет мне исцеленья».

Как это должно было ей польстить! «Так он все еще любит меня!» — должно быть, думала она самодовольно, когда носилки несли ее обратно в дом мужа.

Чтобы вернуть письмо, не вскрывая, не понадобилось никаких усилий. Он едва подумал об этом и никогда не жалел о своем решении. Он и теперь не имел сожалений. Это верный образ действий. Верный. Чего, во имя Гадеса, она ожидала?

А теперь у него другое письмо, такое же, как и первое.

Он стоял посреди палатки, глядя на зажатый в руке лист. Потом быстро сломал печать.

Чтение не заняло много времени. Письмо было коротким и, вероятно, набросанным в спешке. Неприукрашенная просьба к нему: помочь ей и ее семье выбраться из города.

Коротко и по делу. Как это похоже на Тациту! Никаких сентиментальных обращений к прошлому, никаких «если ты когда-нибудь любил меня, подумай обо мне сейчас». Для этого она была слишком горда. Ее письмо не содержало вообще никаких ссылок на то, что однажды было между ними, кроме двух слов, которыми она обратилась к нему вначале.

«Меа vita, — начинала она. — Жизнь моя».

В нем закипал гнев. Как она посмела так обратиться к нему после стольких лет! Как она посмела!

Меа vita — жизнь моя.

Так она обычно называла его, когда они предавались любви в старом склепе у Порта Капена. Она шептала это на его груди: — «Жизнь моя, жизнь моя».

Он как будто почувствовал ее руки на своей спине, ее пальцы, впивающиеся в его лопатки. Влажное тепло ее дыхания на своей коже. Меа vita. Меа vita.

Он порвал письмо и бросил его в огонь.

Ля Бастид, начало февраля

Поистине замечательно — говорить! — думала Антония, стоя в телефонной кабине и лелея свое похмелье.

— Что ты сказала им?! — завопила Кейт.

— Я была злая. И пьяная. А она вела себя так, словно это место — ее владения. И видела бы ты ее лицо, когда я это сказала! Просто одна натянутая улыбка. Это было ужасно. Кроме того, — добавила она, как будто вспомнив, — у меня будет время, чтобы попытаться самой отыскать эту проклятую вещь.

Кейт недоверчиво фыркнула.

— И что это должно означать?

— Это означает вот что: похоже, это меньше относится к мертвому римлянину, чем к живому Патрику МакМаллану.

— Ах, оставь, Кейт. Он никакого отношения к этому не имеет. Его даже не будет здесь большую часть времени.

— Ты, кажется, говорила, что они останутся до конца недели.

Антония остудила лоб, прислонившись к стенке телефонной кабины, и подавила накатывающую тошноту. Как же неумолима ее подруга!

— Я просто думаю, — сказала Кейт, — ты должна уяснить для себя, почему ты остаешься. Если для того, чтобы наконец найти этот кубок и оправдать себя и своего отца, то хорошо. Если для того, чтобы утереть нос Пасморам и этому человеку, то — плохо.

Антония посоветовала ей не разыгрывать мелодраму и повесила трубку.