Книга Жизнь моя, страница 23 – Мишель Пейвер

Патрик, разомлевший, усталый, голодный и не избавившийся от беспокойства, решил игнорировать его. Оставалось либо это, либо уложить друга на стоянке автомобилей.

Сознание собственной неправоты заставило Майлза вести машину еще кошмарней, чем обычно. Моджи сидела сзади, вцепившись в край своего сиденья, а Патрик сосредоточился на пейзаже.

Юг Франции оказался совсем не таким, как он ожидал. Он думал увидеть нечто вроде Беверли Хиллс. Пальмы, загородные клубы и бирюзовые бассейны. Вместо этого он оказался в суровой пустынной стране слепящих серебристых скал и пыльного колючего кустарника; сумасшедшая геометрия вызывающих головокружение ущелий, высоких башенок и выжженных солнцем нагорий.

«Фенойеды, — гласил путеводитель, который он нашел в оксфордской Центральной библиотеке, — это предгорье Пиренеев. Они гораздо более изолированы и гораздо менее исследованы, чем их именитые кузены».

Он понимал, почему: дороги были до нелепости узкими и до нелепости извилистыми, даже для Европы. В тех немногих деревнях, которые они проезжали, пешеходы вынуждены были отступать в дверные проемы, чтобы избежать столкновения с джипом. Да и деревни, к слову сказать, были практически вымершими. Каждая новая вершина несла развалины замка. Об этом он тоже читал. Сотни лет назад здесь проходила граница между Францией и Испанией: место кровавой вражды и ожесточенных схваток. Но путеводитель не подготовил его к такому количеству проклятых вещей.

Но все же здесь по крайней мере было одно маленькое напоминание о доме: большинство дорожных знаков оказались изрешеченными крупной дробью. Кажется, французы использовали их для стрельбы по целям — так же, как они в Вайоминге.

Примерно через полтора часа они достигли моста через реку с сильным течением, которая пенилась в устье узкого, шириной в шаг, ущелья. Вход в ущелье охраняли две массивные, угрожающе наклонившиеся скалы в несколько сотен футов высотой.

На середине моста Майлз заглушил двигатель.

— Мы на месте. Впереди — Ля Бастид.

У моста дорога резко сворачивала от устья ущелья и шла к беспорядку домов, которые выглядели совсем по-испански — карабкающимися на крутой холм.

Патрик смотрел на терракотовые крыши, толстые беленые стены и крошечные закрытые ставнями окна. Каждый свободный дюйм занимали террасы с виноградными лозами и оливковыми деревьями. Маленькая церковь примостилась у просторного кладбища, обозначенного кипарисами, а на вершине холма — непременный разрушенный замок, за которым горный хребет шел длинной кривой, упирающейся в восточные опоры ущелья.

— Наш дом, — сказал Майлз. — Лез Лимоньерс — тот, перед замком. — Он кивнул в сторону большой белой виллы с небесно-голубыми тентами, несколькими террасами и садом, полным лимонных деревьев и бугенвиллей. — Виды потрясающие, лучшие в деревне.

«Преувеличение», — подумал Патрик кисло, полный решимости не дать себя разбить.

Без шума двигателя, звуки сельской местности затопили его: глухой рокот реки, стрекот цикад, отдаленный скрип — видно, кто-то в деревне открывал ставни. Воздух был острым, с привкусом дымка и пыльного шалфея.

Он указал на склон за мостом, где, сразу у первого деревенского дома, было очищено и поделено на квадраты пространство размером в три теннисных корта.