Книга Жизнь моя, страница 68 – Мишель Пейвер

Она не могла дышать. Все было не так. Ужасно, ужасно не так. Она хотела взять Звездного Кролика, но он все еще был на улице, на веревке, куда его повесила сушиться Антония.

В свете лампы кожа Майлза казалась липкой и белой — белыми были даже его губы. И он задыхался, действительно задыхался, как будто не мог набрать достаточно воздуха.

— О Господи! О Господи! Помоги мне, Тони, я умираю, мое сердце несется как ракета, и я не могу замедлить его. У меня будет сердечный приступ, и я умру. О Боже, о Боже, о Боже!

Все это время Антония говорила с ним очень тихо и мягко, поглаживая его руку и уговаривая дышать в коричневый бумажный пакет, который она держала у его губ.

— Ты не умрешь, ты будешь здоров. Просто дыши в пакет, как показывала нам в прошлый раз медсестра, помнишь? Просто вдыхай и выдыхай.

От этого Моджи стало полегче. В конце концов, Антония знала, что делать.

Коричневый бумажный пакет потрескивал, дыхание Майлза замедлялось. Его дрожь уменьшилась до обыкновенного спазма. Антония укрыла его покрывалом и откинулась назад, к спинке кровати, все еще держа его голову на коленях, все еще поглаживая его руку.

— Господи, Тони! — пробормотал Майлз. — Как же ты мне нужна! Не бросай меня никогда.

Моджи никогда раньше не слышала, чтобы он говорил что-нибудь подобное, и это напугало ее больше всего, потому что он действительно так думал.

И при взгляде на лицо Антонии, сидящей, глядя в темноту, она могла утверждать, что та тоже знала, что он так думает.

Семейный склеп недалеко от Порта Капена.

Рим, 25 июля 53 г. до Рождества Христова

Она должна была сказать ему все еще тогда, когда они встретились прошлой ночью, но она не смогла заставить себя это сделать. Она должна была заняться с ним любовью еще один, последний, раз до того, как все закончится навсегда.

А это — навсегда. По крайней мере, на этот счет она себя не обманывала — как обманывала насчет многого другого последние несколько недель.

О, как же наивна она была! Теперь она это видела. Надеялась, что время все решит: найдется способ — через покровителей, благодаря его собственной известности или еще как-нибудь — сделать его приемлемым для ее семейства.

Но время не принесло решения, а стало их величайшим врагом. Оно подстерегло ее, как вор на большой дороге, и ограбило, все отобрав.

И этот вечер — который должен был стать последним, перед его отъездом в Галлию — станет и их последним вечером навсегда.

Она приподнялась на локте взглянуть на него.

Он спал на боку, как обычно, подложив руку под голову, повернувшись к ней. Лицо его было безмятежным и юным, веки трепетали, как будто он грезил.

Это была жаркая ночь, и они занимались любовью ничем не прикрывшись; его тело было цвета полированной бронзы.

Ей был знаком каждый его шрам: форма, каков он на ощупь, его происхождение. Однажды, ради забавы, она представила его шрамы как карту: Парфянское царство, Британия, Сирия, Анатолия.

След на правом запястье отмечал перелом, так плохо сросшийся. Маленькие рубцы на нижних ребрах — след от падения с частокола. Еще там был глубокий морщинистый рубец от сирийского меча, начинавшийся у бедренной кости и длившийся до соска. И наконец, длинный, все еще устрашающего вида след от копья на внутренней стороне бедра. Она в шутку сравнивала его со шрамом на бедре Одиссея, который тот искусно замаскировал, когда пытался проникнуть в Трою.