Книга Перемена, страница 73 – Лейла Элораби Салем

— Синьор, как я рад вас видеть! Теперь я смогу отыграться за прошлое своё поражение, — и чуть ли ни силком повёл его в свою комнату.

— Но, прошу вас, извольте поинтересоваться: неужто вы желаете сыграть со мной в карты прямо сейчас?

— Истинно так! И непременно сию минуту, а иначе когда потом, коль вас постоянно нет на квартире.

Александр говорил быстро, скороговоркой, не давая шанса Михаилу Григорьевичу вставить хотя бы одно слово. такое поведение несколько смутило и даже вызвало странное подозрение в душе Вишевского, но в конце он сдался, к тому же за игральный стол присоединился всегда улыбчивый, мягкий по натуре Мигель Кастилло-Ривера, и в кругу приятелей возродился былой азарт — Вишевский первый бросил свою карту…

Елизавета Андреевна поджидала мужа в гостиной квартиры. Петронелла с ловким мастерством красиво сервировала стол. Ужинали князь и княгиня вдвоём, всё было идеально — со стороны, по крайней мере так казалось, однако давящая тишина и подступившее чувство подозрения снова накрыла Михаила Григорьевича невысказанной обидой. Ночью он не сомкнул глаз, дурные мысли одна за другой лезли в голову, рвали сердце на мелкие ледяные кусочки. Он повернулся в сторону, глянул на мирно спящую жену — она лежала на спине, запрокинув руки вверх, широкие пышные воланы скрывали её грудь до самой шеи, её лицо обрамляли волосы и в этой красивой картине Вишевский не нашёл странного, однако тревога не отпускала его душу.

А в это время в квартире на третьем этаже за столом сидел Иммануил. Блаженно потягивая сигарету и медленно пуская дым, он глядел в окно — в густую черноту, где на небе ярко светила полная серебристая луна. Недалеко от него на диване сидел полулёжа Иван Сантана-Бланко, в его руках была гитара и пальцами он время от времени касался струн. Но лишь единожды взглянув на Иммануила, что безучастно ко всему с блаженным видом смотрел куда-то вдаль, он прекратил играть, спросил:

— Так ты действительно её любишь?

— Да, больше всего на свете, — не сразу молвил тот, очнувшись от тёплых воспоминаний.

— Но у неё есть супруг, не забывай о том. Если он дознается или её служанка всё расскажет, быть беде: один из вас погибнет на дуэли.

— Пусть даже так. Отдать жизнь за её любовь — что может быть лучше?

— Ты глупец, Иммануил, сам же добровольно лезешь в петлю, — проговорил Иван и, отвернувшись, тихо заиграл на гитаре.

Какое-то время Иммануил продолжал безучастно глядеть куда-то вдаль, то ли мечтая, то ли раздумывая над чем-то. В конце, загоревшись странными надеждами, он достал бумагу и чернила, макнув перо, стал писать: "Дорогая, милая моя Диана. Сколько лет мы знаем друг друга, сколько времени были рядом. Скоро мне исполняется тридцать два года — немалый срок для достопочтенного мужа. Мне никогда не забыть наши упоительные встречи под тем развесистым деревом, те минуты, что дарила ты мне в юные наши годы. До сих пор я ощущаю твой горячий, сладостный поцелуй на своих устах и долго ещё могу вспоминать и вспоминать твои ласковые прикосновения. Ты ведаешь: я далеко, на другом краю земли и нескоро возвращусь на родину, под любимые, единственные мои чертоги. Знай же, милая Диана: за сий период нашей разлуки я изменился, стал другим человеком, ныне я не тот самый Иммануил, коего ты знала прежде. В моём сердце поменялись чувства — я полюбил другую; не спрашивай, почему и как. и, прошу тебя, не кори в том ни себя, ни меня. Так получилось: сердцу не прикажешь. Прощай. Диана, и забудь меня на век. А я желаю тебе всего хорошего, и да полюбишь ты другого — более достойного, чем я. Иммануил Велез. Август 1879 год".