Книга Княгиня Ольга. Истоки, страница 192 – Лада Отрадова

Неужто история повторялась?

Князь поёжился от порывов холодного ветра и вздрогнул, но на сей раз — уже от испуга. Размышления его прервало мягкое прикосновение к шее, которую обвила тонкая и нежная девичья рука.

— Холодает, княже, — обращается к нему Ольга и второй рукой приобнимает сзади, подбородок её ложится точно на плечо правителя, а горячее дыхание обдаёт ухо теплом. — Лучше вернуться нам в покои. Некрас выделил свою комнату, пусть тесновата она, но есть там всё необходимое.

— Не пойду я. Не хочу, — отрезает он и мотает темноволосой головой. — Здесь мне спокойнее, да и видно всё, как соколу с высоты.

— Соколы спят ночами, вместо них дозор несут сычи и неясыти. Отчего же тревожится князь души моей? Отчего велел зажечь синее пламя?

— Если после выходок своих ты будешь сомневаться в моих реше… — государь киевский замолкает, когда на уста его ложится ольгин указательный палец, и оторопело смотрит на варяжку.

— Не сомневаюсь, — шепчет она, обходя его и оказываясь лицом к лицу к супругу, привстаёт на цыпочки и накрывает губы мужа жадным, но коротким поцелуем, после чего стыдливо опускает глаза в пол и вздыхает. — Но хочу разделить с князем своим все его печали и тревоги.

Ласково, невесомо — точно крыльями горлицы — дочь Эгиля проводит ладонями по широким плечам князя, а затем запускает тонкие пальцы в густую шевелюру и принимается массировать затылок. Князь расслабляется и закрывает глаза, но уже через несколько мгновений прикусывает губу и пытается отстраниться.

— Твои горести — мои горести, твои несчастья — мои несчастья. Что на душе у властелина моего сердца? — Игорь берёт варяжку за запястье, крепко, до боли зажимая его, но девушка лишь опускает собственную руку ниже и кладёт ладонь на грудь супруга. — Уста могут лгать, но сердце не обманет. Вот оно и бьётся подобно трепетной птице. Тук-тук… тук-тук…

Игорь, окончательно сдавшись и опустив свои руки, смотрит на суженую каким-то надломленным взглядом, а на лике его отпечатывается смятение. Глаза, похожие сейчас на два блюдца озёр, сверкают от слёз — но так и не находят смелость дать им волю.

— Зол я… и страшно мне… — робея, молвит он и тут же замолкает, сам не веря произнесённым словам. — Трусом себе кажусь.

— Нет трус князь мой, а испуган. Стал бы трус признавать свои страхи? Поведал бы кому-то о них? А признавши свои страхи, делается человек смелее. Страх растёт из чувства опасности и боязни за свою жизнь — кто же за неё не беспокоится?

— Воевода… — продолжает Игорь, взгляд которого становится словно бы стеклянным и глядит не на ночной город, а будто сквозь него, в самую суть. — Дядя. Рассказывал мне, что была уже в этих землях смута до того, как отец срубил новый град, я тогда ещё не родился даже. Тысяцкий словенский, Вадим, собрал тогда под собой всех недовольных властью варягов и поднял восстание. Хотели они сместить князя и утвердить свои порядки, много тогда крови пролилось и мужей полегло — и со стороны дружины, и простого люда…

— Но подавили его, раз мы здесь сейчас? Значит, и с этими волнениями мы справимся, — прижимается к нему ближе Ольга и берёт в свои руки замёрзшие персты супруга.

— Ежели не пойдут супротив синего пламени лучшие люди городские. Тогда Вадима поддержали лишь простолюдины, купцы да бояре остались в стороне меж двух огней, посему и порубило войско Рюрика бунтовщиков, а сам отец обезглавил зачинщика прямо на поле боя. А сейчас… не уверен я в том, что не поколеблются они, не соблазнятся другой стороной (4).