Книга И это пройдет…, страница 216 – Вера Чистякова

— Пойте, милая, жених просит, — игриво хихикала тамада.

— Петь? — переспросила Аня.

— Ну да, давайте похлопаем дружно, — настаивала ведущая.

Аня взглянула на Андрея, его лицо по-прежнему оставалось непроницаемым. Она не могла считать эмоции: злится он, а может ему все равно? Девушка перевела взгляд на невесту. Та застыла с вилкой в руках. Длинные, украшенные свадебной лепниной ногти впивались в ее ладони. Игорь подошел к супруге, обнял ее за плечи и выжидательно посмотрел на Аню. Ехидство и глумление пронзали каждую мышцу его лица. Аня чувствовала себя настоящим посмешищем. Сказочное унижение, развлекать пьяную толпу, тешить бывшего любовника, который получает удовольствие от ее душевных страданий.

— Над речкой полусонной спит табор кочевой, лишь филин чуть встревожил полуночный покой, — завела Аня, подражая цыганскому напеву, — одна не спит цыганка, в глазах огонь костра, о соколе мечтает, с улыбкой на губах, — при этих словах она сделала первый шаг. Ей вспомнилось, как в детстве оказалась она на мамином корпоративе. Среди шумного застолья вдруг заиграла веселая мелодия. Аня не могла распознать инструмент. Почему-то на ум пришли гусли. Мама поднялась, вышла в центр зала, скинула туфли на высоких каблуках, приняла театральную позу, а потом сплясала «Цыганочку с выходом». Аня не могла оторваться от этого завораживающего зрелища. Руки матери жили отдельной жизнь, они то взмывали вверх, словно крылья могучих птиц, то ластились к ней, вились змеями. Плечи и грудь дрожали мелкой дрожью. Аккуратно уложенный пучок развалился, осыпав пол шпильками. Мама Ани то подскакивала, как горная серна, то плыла, словно лебедушка. Сейчас, чувствуя себя совершенно раздавленной, Аня зацепилась за это воспоминание. Оно стало для нее спасительным крючком. После праздника девочка попросила маму научить ее этому волшебному танцу. Несмотря на то, что прошло с тех пор очень много лет, девушка помнила каждое движение. — А ты ходи, красивая, монистами звеня. Что застоялось милая? Плечами поводя, пусть будут веселиться под звончатую дробь цыганские напевы, цыганская любовь! — Аня встряхнула плечами, ей было ужасно жаль, что у нее нет цветного платка, которым бы она могла взмахнуть. Она кружилась по залу, чувствуя, как сердце заходится в отчаянном кураже. Хватая ртом воздух, продолжала:

— Чу, алый шелк рубашки- кудрявый молодец, со звонкою гитарой, под музыку сердец. И полились напевы. И танец огневой. Уж табор весь гуляет под ясною луной …^[51] — Аня пела и плясала как в последний раз. Почему-то в голове возникло воспоминание о балерине, стоящей на пороге газовой камеры. Перед глазами все плыло. Она чувствовала, что как только остановится, то либо упадет, либо зарыдает.

К ее удивлению, к ней выскочила та самая Ирина, которая только что победила всех в поедании банана. Она подарила Ане понимающий взгляд, следом на танцпол вышла еще одна гостья. Они жарко отплясывали. Диджей, наконец сориентировавшись, включил музыку и приглушил свет. Гости поняли это, как призыв к действию. И вот уже в центре зала сформировалось несколько танцующих кружков.

Аня опрометью бросилась в туалет. Она опустилась на колени перед не слишком чистым фаянсовым другом. Острый запах человеческой жизни и моющего средства ударил в нос, подтолкнув и без того рвущийся к свету вулкан. Аня не знала, сколько она так просидела. По лицу катился то ли мелкий пот, то ли слезы. Мышцы затекли, ноги свело судорогой. Кое-как поднявшись, Аня вышла к умывальнику. Вид у нее был такой, словно она только что совершила побег из Шоушенка: тушь потекла, подводка размазалась, помада осталась на губах рваными клочками. Девушка взяла бумажное полотенце, намочила его водой и начала стирать макияж.