Книга Где-то на даче, страница 11 – Вера Чистякова

В этот момент Катя присела рядом и тронула Машу за плечо.

— Маш, что ты загрустила? тебе здесь не нравится? — озабоченно спросила она.

— Не то чтобы, просто я чувствую здесь себя чужой, — прошептала Маша на ухо подруге, — мой образ жизни сильно отличается, а слушать советы, что до сих пор в девках, — Маша криво усмехнулась, стараясь подрожать голосу Насти, и не закончила фразу. — В общем я немного посижу и пойду.

— Я провожу тебя, — встрепенулась Катя.

— Не стоит, я найду дорогу, отдыхай, — примирительно сказала Маша, она чувствовала, что хочет побыть одна.

На поляне было шумно. Миша рассказывал анекдоты, щипал за бок свою толстую жену. Катя болтала с какой-то тёткой, имя которой вылетело из Машиной головы моментально. Женя настраивал гитару. Он любил петь веселые хулиганские песни. От него Маша первый раз услышала про холеру в Одессе и белошвейку.

Пробегаясь по лицам сидящих у костра, Маша постоянно возвращалась к Паше. Он сидел напротив, всегда улыбчивое лицо было жестким, сосредоточенным, он только изредка, украдкой, бросал на Машу двусмысленные взгляды. И когда их глаза встречались, Маша старалась отвести свои. Она чувствовала невероятное напряжение и страх.

— Паш, — обратилась к нему Настя, — спой, а? — голос ее был тягучий, протяжный, то-ли заискивающий, то ли соблазняющий.

Маша слышала эти нотки и раньше, Настя ей никогда не нравилась. Вредная, склочная, распускающая сплетни, кичившаяся доходами своей семьи, она напоминала жабу. Лицо широкое, скуластые, вечная трехслойная тушь на ресницах, яркие губы и вычурные наряды. По прошествии стольких лет она не стала краше. Чёрные волосы, сожжённые краской, выглядели как мочало, фигура оплыла, на руках красовались убийственной длинны наращенные ногти, она улыбалась губами-лепешками и хлопала модными ресницами «лисий взгляд». Маше казалось, что Настя соединила в себе все дурновкусие, глядя на такую «красоту» к горлу подступала тошнота.

Паша взял гитару и легко коснулся струны. Маша с первых аккордов узнала песню. Голос строгий, глубокий, выверенный. Мелодия со средневековыми переборами эхом разносилась под сенью леса, дрожала, замирала и заползала в душу.

«И то, что было — набело,

Откроется потом.

Мой рок-н-ролл — это не цель и даже не средство.

Не новое, а заново,

Один и об одном.

Дорога — мой дом и для любви это не место.

Прольются все слова, как дождь,

и там, где ты меня не ждешь,

Ночные ветры принесут тебе прохладу.

На наших лицах без ответа лишь только отблески рассвета того, где ты меня не ждешь…»^[1]

Маша не могла оторвать взгляд от Пашиного лица. Тени от костра заковали скулы, сделали их более высокими и суровыми, нос заострился, под глазами залегли дымчатые тени. От дыма и темноты ночи зрачки расширились. Большие и чёрные глаза замерли, не моргали. У Маши было ощущение, что Паша смотрит вглубь себя.

Она перебирала в голове все короткие моменты их счастья. То ли от дыма, то ли от нахлынувших воспоминания, в глазах защипало. Стараясь не привлекать внимание, Маша встала, сделала пару шагов к краю поляны, обернулась. Никто не заметил ее дезертирства. Легкой поступью она пошла прочь. В голове звучали финальные строки песни Би-2 «Прощаюсь с тобой, как будто с легендой». Тоска щемила в груди. Действительно, за 15 лет Паша и их короткий роман стали для неё легендой. А для него? Вернуться, спросить? Нет, смешно, как девчонка бегать туда-сюда. Но все-таки Маша замерла, прислушалась. Песня, которая звучала теперь, тоже была до боли знакома, голос отталкивался от сосен, ночной лес вторил певцу: