Книга Ливень в графстве Регенплатц, страница 147 – Вера Анмут

Гретта взглянула на отца – Рюдегер Хафф, улыбнувшись, одобрительно кивнул головой.

— Вы правы, Густав. Давайте начнём сейчас, – согласилась Гретта.

Девушка вышла из-за стола и вместе со своим кавалером покинула залу.

— Может, и мы совершим верховую прогулку? – предложил Берхарду Кларк. – Дадим размять ноги нашим коням.

— Хорошая идея, – согласился Берхард. – Отец, вы позволите нам с Кларком удалиться?

— Да, конечно, – отозвался Генрих.

— Я, пожалуй, тоже пойду, – сказала Патриция, вставая с места. – Навещу мать. Вчера она себя неважно чувствовала.

Генрих фон Регентропф и Рюдегер Хафф остались за столом одни.

— У вас очень хорошая дочь, Рюдегер, – проговорил Генрих. – Очень хорошая. Густав влюбился в неё с первого взгляда.

— Он Гретте тоже пришёлся по нраву, – отозвался барон.

— Это меня радует. Но признаться, у сына моего довольно сложный характер. Он упрям, эгоистичен… воинственен. Я возлагаю большую надежду на то, что мягкость Гретты благоприятно подействует на Густава, и её любовь усмирит огонь в его крови.

— Извините, ландграф, моё любопытство, я заметил, что между Густавом и Берхардом нет дружбы, но много разногласий. Отчего так?

Генрих глубоко вздохнул. Разногласия. Да между его сыновьями идёт настоящая тихая война. Пока тихая. Сказать ли об этом Рюдегеру? Пожалуй, надо. Ведь его дочь, выйдя замуж за Густава, будет втянута в эту войну. Вот только как поведёт себя барон, узнав правду отношений в семье Регентропф? Не передумает ли отдавать дочь за Густава? Терять его земли, которые впоследствии можно будет присоединить к Регенплатцу, не хотелось бы.

— Вы, верно, знаете, что у мальчиков разные матери, – осторожно произнёс Генрих.

— Да, до меня доходили такие сведения, – признался Рюдегер.

— Вот от этого и все разногласия.

Таким ответом Генрих не высказал ничего конкретного и в то же время сказал обо всём. Рюдегер Хафф принял объяснение. Ему хотелось знать больше, но заметив напряжение на лице ландграфа и поняв, что затронутая тема давалась тому нелегко, настаивать на подробностях не стал.

Юноши вышли из залы и направились в свои покои, чтобы одеться к верховой езде.

— Мне показалось, или в тебе действительно пропал интерес к Гретте? – поинтересовался Кларк, идя рядом с другом по коридору.

— С чего ты решил это? – отозвался Берхард.

— За столом ты был таким невозмутимым.

— Если б ты знал, как тяжело мне давалась эта невозмутимость, – вздохнул Берхард.

— Значит, мне показалось.

— Зайдём ко мне на минуту, – предложил Берхард.

Пропустив в свою комнату Кларка, Берхард плотно прикрыл дверь. Затем прошёл к стоявшему за камином небольшому сундуку и достал из него скрученный лист пергамента.

— Вот, смотри, – протянул Берхард другу лист. – Это я нарисовал сегодня ночью.

Кларк взял пергамент и развернул его.

— О! Прекрасный портрет! – восхитился он. – Учитывая, что он был создан ночью, то вряд ли списан с натуры.

— Он списан с моей памяти. Памяти, из которой образ Гретты не выходит ни на минуту.

— Девушка словно живая!…

— Я не знаю, что мне делать, Кларк. – Берхард устало опустился на кровать. – Я стараюсь смотреть на Гретту, как на обычную девушку, заставляю себя испытывать к ней только дружеские чувства… Но у меня ничего не получается. Сердце тянется к ней, а ревность к Густаву разрастается. Я не смогу долго притворяться, изображать равнодушие к Гретте. Наверное, я всё же поговорю с отцом. Пусть отменяет мою свадьбу с Зигминой…