Книга Запретная любовь, страница 117 – Халит Зия Ушаклыгиль

Он смотрел на жену с упрёком, чувствуя, что замёрз до глубины души и стены комнаты блаженства как будто превращались в лёд из-за непонятно откуда взявшегося холодного ветра. Упрёк ноющей от страданий мужской гордости приобрёл такое ясное выражение в этом взгляде, что Бихтер внезапно почувствовала необходимость утешить его, нет, попросить прощения за то, что не сумела сделать его счастливее и, положив голову ему на плечо, лёгкими прикосновениями целовала место, где не было щетины под бородой, которое когда-то целовала Нихаль.

В поцелуях была такая лживая холодность, что он чувствовал желание стряхнуть Бихтер с плеча, схватить за запястья, тряхнуть, с дикой ревностью мучить эту женщину, которая не принадлежала ему полностью. Он ревновал её, но чувствовал ужасную ревность не к кому-то, а к себе, к своей старости, к её красоте и молодости, наконец, к тому, что не смог полностью ею завладеть.

Иногда ему хотелось бунтовать, он чувствовал необходимость отомстить, унизив её больным словом. Сколько раз он заставлял её плакать, а потом стыдил себя, считая эгоистом, хотел забыть и заставить её забыть свою ревность как постыдное унижение. Когда Бихтер хотела ласками и поцелуями выпроводить его из своей комнаты, он пытался отвлечься, чтобы оправдать все её отговорки про усталость и недомогание, но когда в замке двери между комнатами с царапающим скрипом поворачивался ключ, что-то разрывалось в его сердце.

Он говорил себе:

— Она точно меня не любит! — Сколько раз во время депрессий эти слова были у него на устах и он собирался сказать:

— Ты меня не любишь! — Потом он так дрожал от страха увидеть более ясное докательство того, что его не любят, что не осмеливался.

Иногда он часами не мог уснуть в своей комнате, терзаясь сомнениями. Допуская, что Бихтер могла кого-то любить до замужества, он ревновал к воображаемым воспоминаниям о воображаемой любви. Может быть, эта любовь ещё не была полностью стёрта из её сердца, может быть, ещё живые воспоминания мешали этой женщине полностью отдаться ему.

Сколько раз он мастерски расспрашивал её, чтобы найти знак, обнаружить подозрительный момент в прошлом молодой женщины.

Однажды в его сердце закралось подозрение, которого он никогда раньше не чувствовал: Бехлюль! Это подозрение не было вызвано каким-то случаем, он признал, что молодой человек может быть опасен, увидев однажды вечером, как они смотрели книгу с картинками. Но Бехлюль, казалось, был настолько далёк от Бихтер, которая всегда так неохотно говорила о нём, что бояться возникновения чего-то опасного между ними показалась Аднан Бею некрасивым, низким чувством дикой ревности, в котором невозможно признаться без стыда. Он пообещал себе больше не думать об этом. Но иногда он замечал, как некое чувство толкало его следить за Бихтер и Бехлюлем; тогда он обвинял себя в постыдности этого и хотел думать о другом.

Он сказал себе, когда он ещё раз подумал о них:

— Невозможно! — и, словно чтобы добиться прощения за свой воображаемый проступок, сказал:

— Бехлюль! Скажи моей супруге, пусть сыграет нам на уде.

После того как было принято решение «отпустить» мадемуазель Де Куртон, Бехлюль нашёл то, что сразу стёрло все подозрения, невольно возникашие в сознании Аднан Бея. Выбрав момент, когда они были одни, Бехлюль приблизился к дяде и на полном серьёзе сказал: