Книга Соперница королевы, страница 106 – Элизабет Фримантл

— Каким он был, ваш сэр Филип? – Люси приподнимает томик стихов. – Я прочла их. Они заставили меня плакать.

Сидни можно сравнить с Блаунтом, но Люси с ним незнакома. Пенелопе больно думать о том, что ее жизнь разделена на части, словно банки с соленьями, стоящие на разных полках. Возможно, когда-нибудь все изменится; ей нравится представлять, как она будет жить с Блаунтом и детьми в Уонстеде. Но это лишь пустая мечта…

— Он был из тех, кто не боится себя, своей мягкости. – Правду о Сидни невозможно выразить словами: его задумчивый характер, непоколебимая убежденность в любви, ненависть к бессмысленной жестокости, стремление к истине.

Однако Люси не просит объяснений.

— Я прочла это в его стихах. Он весь во власти эмоций.

Пенелопа зарывается лицом в волосы дочери. Они пахнут дикими цветами – непорочный, чистый запах. Ей тоже хочется, чтобы Люси навсегда осталась ребенком. Она так многого не может рассказать – правду об отце, о своих чувствах к Блаунту. Вынужденное молчание причиняет боль.

— Все мы находимся во власти эмоций, – говорит она. – Любви трудно сопротивляться.

— Они и правда о вас?

— Стихи? Да, это была я – только другая.

— Что вы имеете в виду?

— Время и обстоятельства могут изменить человека до неузнаваемости. – Пенелопе приходит на ум метафора об икринке и устрице.

— Сколько вам лет, матушка?

— Тридцать два. Бог мой, кто бы мог подумать.

Люси улыбается ясной открытой улыбкой. Они погружаются в молчание. Слышен лишь тихий звук гребня, шуршащего по волосам. На лестнице раздаются шаги. В комнату, возбужденно болтая, вбегают дети, за ними трусит Сперо. Все бросаются к матери, покрывают ее поцелуями и благодарят за двух пегих пони, которых Пенелопа привезла им из конюшен Эссекса.

— Можно мы на них покатаемся? – спрашивает Хоби.

— Конюх сказал, они устали с дороги, – отвечает Эсси.

— Он прав. Из Уонстеда путь неблизкий. – Пенелопа невольно вспоминает о прошлой ночи, проведенной в Уонстеде с Блаунтом, о муке расставания, которую облегчала лишь мысль о воссоединении с детьми. – Завтра покатаетесь.

— Матушка, почему у Сперо морда была черная, а стала седая? – Генри крепко держит пса за ошейник, чтобы тот не добрался до морской свинки.

— Он состарился. Собаки седеют, как люди. – Пенелопа обнимает младшего сына за плечи.

— Как бабушка! Однажды я видел ее без парика, – объявляет Хоби.

— Нельзя подсматривать за дамой, когда она не одета, – строго замечает Люси.

— Я не хотела, она просто…

— Не хочу, чтобы Сперо старел, – перебивает Генри. Пенелопа понимает: ее сын начал постигать конечную природу вещей. Время сыграло с ней злую шутку – она столько лет желала, чтобы оно бежало быстрее, приближая свободу, и в то же время хотела, чтобы оно остановилось. Ей приходит на ум, что ее договор с мужем похож на соглашение доктора Фауста с дьяволом из пьесы Кита Марло. Рич, конечно, не дьявол – просто человек, не вполне подходящий для этого мира. На самом деле, он – добрая душа, в отличие от других, находящихся в опасной близости.

Слуга Сесила ставит ящик на пол.

— Открыть, сэр? – он заносит ломик.

— Не надо.

— Это займет всего пару секунд.

— Я сказал, не надо. – Сесилу трудно сдерживаться, хотя он сознает, что не следует привлекать внимание к долгожданной посылке. – Потом откроем. Там всего лишь книги по садоводству. Мне нужно работать с документами.