Книга В тени королевы, страница 70 – Элизабет Фримантл

— В Брюгге, мы оттуда родом.

Левина понимала, куда он закидывает удочку. В Женеву она отправляла свои бумаги.

— А что же вы не поехали с ним вместе? Одинокая женщина, которую некому защитить, – она, знаете ли, рискует… – Звук «с-с-с» в слове «рискует» он протянул, словно выпустил в воздух ядовитый газ.

— Я осталась, чтобы служить ее величеству, – заставив себя улыбнуться, ответила Левина.

Кажется, такой ответ его удовлетворил; он предложил помолиться вместе. На мгновение Левина вздохнула спокойно – но лишь на мгновение. Она уже забыла, каково жить без страха, и была рада, когда ее вновь призвали ко двору. Пусть рядом с королевой мрачно, словно в могиле, – по крайней мере, здесь она не будет лежать без сна, прислушиваясь к каждому крику на улице и каждому скрипу ставней, воображая, как в дом врываются люди Боннера и тащат ее в Ньюгейтскую тюрьму или и того хуже. Однако пока Левины не было, кто-то рылся в ее вещах: значит, и здесь она не в безопасности.

— Ви́на, – говорит Мэри, снова пошевелившись, – как ты думаешь, долго мне придется оставаться при дворе?

— Трудно сказать, дорогая. Хотя, когда вернется твоя сестра, тебе, скорее всего, позволят уехать к матери.

— А королева назовет Кэтрин наследницей?

— Надеюсь, нет, Мэри, – отвечает Левина, чтобы успокоить девочку.

Правда в том, что этого никто не знает; можно лишь надеяться, что Кэтрин спасет лежащая на ней тень отца-изменника.

Снова наступает молчание; только у Левины никак не получается полностью уйти в работу. Что-то не клеится. Идея композиции у нее есть, однако пропорции выглядят неверно, и никак не удается передать выражение. Что это за выражение? Оно у Мэри не только в глазах – и в плотно сжатых губах, и в подбородке, и в позе; но Левина не может ни назвать его, ни воспроизвести. Она со вздохом откладывает уголь и берет новый лист бумаги.

— Ты часто рисовала королеву? – спрашивает Мэри.

— Раз или два.

— Ты рисуешь ее такой, как есть, или… такой, какой она хочет быть?

— Я бы сказала, суть стараюсь передать верно. Если начну изображать в точности такой, как есть – слабой, изможденной… – Левина не договаривает; тяжело признавать, что изображать королеву правдиво она попросту боится.

Снова молчание. Мэри о чем-то глубоко задумалась: кажется, можно разглядеть, как в голове у нее вертятся крохотные шестеренки. Но вот внутренняя работа окончена – лицо девочки озаряет какая-то новая мысль:

— Знаешь, я хотела бы, чтобы меня ты нарисовала такой, как есть. Горбатой, уродливой. Ничего не скрывая. Ведь, если начать приукрашивать, это буду уже не я.

— Ты уверена? – спрашивает Левина. Кажется, она поняла, почему портрет не удается; бессознательно она старается смягчить и затушевать безобразие Мэри.

— Абсолютно! – отвечает девочка решительно, со сверкающими глазами. – Могу даже снять верхнее платье, чтобы ты лучше меня разглядела.

Она расстегивает крючки на платье, сбрасывает его с плеч, затем расшнуровывает жесткий корсаж, развязывает и отстегивает ленты, удерживающие на месте рукава, – и вот вся одежда лежит у ее ног, а она стоит перед Левиной в одной белой льняной сорочке. Но и этого мало: из-под сорочки Мэри извлекает что-то вроде корсета и швыряет в угол.

Забыв обо всем – даже о содержимом своей кожаной сумки – Левина хватает уголь, и он словно оживает в ее пальцах.