Книга Неудачник. Часть первая, страница 11 – Германдаль

— Как я жалок, – начал он уже с совсем хриплым голосом и сильно закашлял (я почему-то никогда не замечал как он до этого кашлял, я не замечал его болезненный вид, не замечал его плохого самочувствия, или просто не хотел замечать), откашлявшись он продолжал:

— Я не хотел, чтобы ты меня застал в таком виде, но знал, что ты придешь. Мне осталось жить недолго, дня три от силы; я это чувствую. И, стало быть, я не доживу до конкурса и не исполню свою мечту.

— Доживешь, – перебил я, плача, – обязательно доживешь!

— И отчего же ты такая плакса (он улыбнулся)? И ты ведь и сам знаешь, что не доживу, и я всегда это знал. Знал, но продолжать желать. Да, человек чрезмерно странное существо. Оно питает надежды до самого последнего момента, хоть и понимая, что шансов нет.

— Шансы есть, опять перебил я, – шансы всегда есть!

— Не обманывай себя и перестань обманывать и меня. Это ты вселил в меня надежды, и поэтому, наверно, и обязан мне. Хотя кого я обманываю? Никого ты мне не обязан и никогда не был, а все делал лишь из чистой любви и доброты душевной. И, полагаясь на твою доброту и веря в тебя, я хочу кое о чем тебя попросить. Исполни мою главнейшую мечту, прошу тебя! Исполни все то, о чем я так мечтал, ославь меня! Выступи на конкурсе за меня. Да, я не доживу до этого момента, не доживу. Но я буду счастлив! Ведь жизнь на самом деле бесконечна. Я умру, но только с биологической точки зрения. Надо мною будет прорастать трава, мое тело покроется бактериями. Умирая, мы лишь перенаправляем свой источник жизни в другой, и этот цикл бесконечен. Я всегда буду жить и долго еще проживу и в твоем сердце, ведь ты такой добрый!

— Я не верю, не верю, – проговаривал я, рыдая. – Ты… ты… ты ведь еще… многое можешь! Сыграй-ка мне на фортепиано прямо сейчас!

— Я не могу ходить, – сказал он, сказал он… он, досадливо улыбаясь, – совсем сил нет.

— Так я тебя донесу! Так всегда и буду носить, не проблема.

Я его схватил и понес на руках к Роялю. Он был так легок! Он смеялся, но уже истерически. Я его усадил, а сам сел за стул немного поодаль. Он заиграл какую-то свою веселую мелодию, но с чрезмерной грустью. Нижние звуки он всячески выводил на первый план, а основную мелодию заглушал. Не знаю с чем это сравнить, это как какой-то маскарад: снаружи одно, внутри другое. Конец был наполнен еще большей болью. Характер сильно изменился: высокого звука теперь вообще не было. Играл их как… как человек с больной душою, как человек, который лишился всего на свете. В конце это дошло до крайности, что я не выдержал.

— Остановись! – лепетал я, рыдая. – Прошу тебя, остановись, а не то я сейчас убью себя.

Он остановился, понурил голову, закрыл лицо руками и горько заплакал.

— Я боюсь, – бормотал он, плача, – я боюсь смерти. Я… я не хочу умирать. За что же мне такая жизнь! Бог, я ведь всегда в тебя верил, всегда. По… почему ты так издеваешься надо мною? В чем я провинился?

Я вскочил со стула и… побежал к нему, спотыкаясь. Я упал на колени и начал обнимать его.

— Ты не в чем не виноват, – повторял я, – не плач, прошу, не плач. Ты всего лишь хотел жить, как и все нормальные люди. А бог отнял у тебя эту возможность! Я… я его ненавижу, чтобы он жил в таких муках, в которых жил ты. Ненавижу! Не плач, пожалуйста, не плач. Этот мир не заслуживает твоих слез. Не плач!