Книга Его счастье, страница 130 – Энжи Вэс

Саймон издал нервный смешок, как если бы ему продавали битое стекло, убеждая, что это алмазы.

— Нравлюсь?! — Он натянул рубашку и заканчивал с жилетом. — Знаешь, Оливия, я и не подозревал, что ты настолько далека от меня, чтобы понять.

Оливия вскипела как никогда. Уж кому и говорить о понимании, то не ему точно.

— А я и не смела предположить, что ты способен на понимание! — Она повысила тон. — Это слишком большая цена для тебя. Эгоизму не престало водиться с пониманием, ибо они ходят разными дорожками.

Саймон смотрел на нее и не видел. Это ли его Оливия Уотсон? Он не мог узнать в этой сидящей в смирной позе леди свою чувственную девушку, с которой провел ночь. Злая и оскорбленная Оливия смотрела в окно, сложив руки. И Саймон понял, что больше здесь нечего делать. Она назвала его эгоистом, но он ли эгоист?

Саймон выбрал путь, на котором они оба могли быть счастливы друг с другом. Они могли каждый день наслаждаться обществом друг друга, согревать холодными ночами в горячих объятиях, растить детей и состариться вместе. Однако Оливия выбрала свою дорогу сама, на которой ему нет места. Она выбрала самостоятельность и свободу, делая обоих несчастными. Они обречены друг без друга. По крайней мере, Саймон, ведь Оливия еще может повстречать джентльмена. Хотя он не верил, что тот сможет ее осчастливить. Не желал верить — слишком больно. И если Оливия еще не понимала, что путь одиночки тяжек и тосклив, то поймет в будущем.

Саймон, не сказав ни слова более, вышел, громко хлопнув дверью. Оливия сидела и долго смотрела на закрытую дверь. Мокрая слеза скатилась по ее щеке, затем хлынула вторая. Вот уже она сидела, закрыв ладонью лицо, мучаясь в собственном море отчаяния и боли. И все, что раньше ей казалось ясным и очевидным, вдруг перестало быть таким. Ее ориентир, ее компас сбился, и она не знала, куда идти. Оливия заблудилась в собственной пучине чувств, среди своих желаний и целей. Вокруг нее все смешалось в один большой ком, из которого не видно было солнца, не видно было выхода наружу.

Вечером Саймона не было видно за ужином. И это было к лучшему, ибо Оливии не хотелось с ним пересекаться, потому что все еще сердилась и потому, что он также зол на нее. Весь день они друг друга избегали, словно провинившиеся дети, которые прятались от взрослых. Оливия интересовалась у слуг, где находился их хозяин и обходила места, в которых он мог бы быть.

Весь остаток дня Оливия ходила, будто в трансе. Пропал аппетит, в голове кто-то до боли отбивал молотком чугун, а ноги еле переносили ее по комнатам. Окружающие любопытствовали о ее состоянии и чем вызвано такое плохое настроение.

«Как будто вам не все равно, леди и джентльмены» — мрачно отвечала она в мыслях.

Тем же утром Лили не без сияющих глаз сообщила ей, что Сара написала ей письмо, которое отнесли в ее комнату на письменный стол. Со всем произошедшим она и думать забыла про Сару, отчего почувствовала себя немного виноватой. Оливия оставила эту приятность на вечер. Она крайне давно не слышала ничего от своей подруги, словно та провалилась под лед. Обычно Сара не заставляла себя ждать и всегда отправляла минимум дюжину писем с известиями или новыми стихотворениями, когда они расставались. Спустя столько дней ее письмо стало для Оливии настоящей радостью, а в свете последнего события — настоящим спасением.