Книга Немезида ночного ангела, страница 174 – Брент Уикс

— Что это, черт возьми, значит?!

— С минуты на минуту подействует. Хотите спустить штаны, или и так хорошо?

Он осыпает меня проклятиями.

— А штаны-то дорогие. Жалко их.

У него сводит живот, и он стонет.

— Снять, чтоб тебя. Я хочу их снять. Пожалуйста!

Из ка'кари получается превосходный нож. Он выскакивает из моей ладони, как стилет, но потом я меняю его форму на крюк, торчащий из пальца. Провожу этим пальцем по каждому шву, и штаны спадают с графа вместе с нижним бельем.

Граф багровеет от ярости из-за того, что я их порезал, снова поливает меня потоком ругательств, пропитанных страхом. Будто он всерьез думал, что я его развяжу и он сможет снять штаны. Я подталкиваю носком ночной горшок, ставлю его между ног графа, затем делаю шаг назад, прислоняюсь спиной к стене и буднично, терпеливо жду.

Время охотится на нас обоих, но Уэссероса оно сожрет первым.

Долго ждать не приходится. Его живот сводят спазмы, и поначалу он пытается держаться, но неизбежно выплескивает все в горшок.

Странное дело, несмотря на то что ка'кари не покрывает мое лицо, я не чувствую запахов.

~– Я подумал, что ты не захочешь их чувствовать.~

«Правильно подумал».

Ка'кари никогда не спешит раскрывать мне свои секреты, и обычно я узнаю про них вот так, случайно. Мне и в голову не приходило, что он может лишить меня обоняния. Какое странное проявление доброты, да?

Эмиль закончил, и я щедро поливаю водой его ягодицы и ноги, пока те не становятся чистыми.

— Я тебя убью, – говорит он. Его лицо залито краской настолько, что он стал почти пунцовым. Иногда я забываю, как легко заставить людей чувствовать стыд. – Клянусь перед сотней богов, я убью тебя.

Прикрывает гневом унижение, страх.

Возможно, мне и не придется его истязать.

Я со шлепком упираю стопу в большую бочку, прямо под его достоинством. Он вздрагивает от испуга. Больше боится не демонов во тьме, а того, что его пнут по яйцам.

Чудной он, этот Эмиль.

Я с силой толкаю, и бочка начинает перекатываться.

Путы поднимают графа над полом, и когда он почти что ложится на бочку, я пинками загоняю под нее кирпичи, чтобы она не покатилась дальше. Затем поправляю веревки, чтобы раздвинуть пленнику ноги. Он сопротивляется, но опереться ему не на что. Вскоре он повисает в воздухе с голой задницей, растянутый, как лягушка.

Я снова поливаю его срам, оголившийся еще больше. Затем с бесстрастностью гробовщика начисто и насухо вытираю его тряпкой.

Ах, простите, неужели я задел ваши тонкие чувства? Вы ведь знаете, что я за человек. Знаете, какую работу я выполняю. Знаете, что стоит на кону: мой друг, королевство, жизни невинных.

А зачем вы здесь? Зачем читаете или слушаете меня, зачем осуждаете? Вам нет нужды продолжать. А я должен.

Но не переживайте, я не забыл о нашем уговоре.

— Что ты делаешь? – спрашивает граф, и на этот раз его маска гнева тонка и прозрачна, как рисовая бумага.

— В Сенарии глáвы Са'каге держали своих людей в узде. Наша шинга жила по понятиям. Когда среди нас появлялись чудовища, она от них избавлялась. Считала, что они только всем вредят, навлекают на нас расследования, вмешательство властей, кару, месть. – Несмотря на массу претензий, что накопились у меня к Мамочке К, она – уникальная женщина, и я уважаю ее больше, чем кого бы то ни было. Если хоть кто-то и способен из криминального авторитета превратиться в герцогиню, то этим кем-то будет она. – Но другим городам не так повезло с отребьем. Однажды я гостил у Са'каге в… ну да неважно где; так вот, они пытали девушку. Им было плевать, умрет она или нет, – кстати, говорю вам как профессионал: очень мало кто продумывает такие вопросы до пытки. Их метод оказался одним из самых омерзительных, что я когда-либо видел. Я бы вам рассказал, но рассказчик из меня никудышный. Всегда на середине истории вспоминаю, что забыл про какую-нибудь важную деталь, о которой нужно было упомянуть в начале. Так что вместо болтовни я вам лучше покажу. Даже не знаю, сработает ли это с мужчиной. Ну да сейчас увидим.