Книга Немезида ночного ангела, страница 175 – Брент Уикс

Я пощекотал его воображение.

Снова раздается поток неразборчивой ругани.

Я лью оливковое масло в щель промеж его ягодиц.

Ах да, мы же говорили о вашей тонкой душевной организации. Вам любопытно узнать о том, как работает убийца – а теперь еще, к сожалению, и истязатель, – но слышать чересчур отвратительные подробности вы не хотите. Вы прямо-таки клубок противоречий, не так ли?

Но не мне вас осуждать, верно? Я и сам натура противоречивая.

В общем, я не забыл. Я предупрежу, когда нужно будет отвернуться. Можете мне довериться. Я не стану описывать его волосатую дыру, или сморщенную мошонку, или скромное достоинство, которое он с такой гордостью надеялся предложить императрице. Кто знает, если нам обоим повезет – то есть вам и мне, а не Уэссеросу, – отворачиваться вообще не придется; по крайней мере, сегодня.

Снова ругательства. Он с такой силой рвется из пут, что уже порезал бы себе лодыжки, запястья и колени, если бы я взял не шелковую веревку.

— У меня есть друзья, – кричит он. – Я здесь не один! Они с минуты на минуту явятся сюда.

— Ого, друзья? Как же я вам завидую. Их было шестеро, или седьмой тоже с ними? Я так до конца и не понял. Мне он показался мирным человеком, но с ним я тоже разобрался. На всякий случай.

Тишина.

Затем граф произносит:

— Боги милосердные.

Я никого не убил. Но ему об этом знать необязательно. Хватило обморочного яда и длинной веревки. Я уже упоминал, что c обморочными ядами нужно быть осторожным – к ребенку его не применишь. Но и со взрослыми не все так просто. От дозы, смертельной для одного человека, другой отойдет всего за час. Дарзо экспериментировал и выяснил, что может на это влиять: хорошая физическая форма, привычка пьянствовать и, как ни странно, вегетарианство усиливают чувствительность. Но когда у вас нет времени, чтобы полностью изучить историю всех болезней мертвеца, приходится обходиться веревкой и кляпом.

Как и во всем, в ремесле мокрушника в первую очередь нужно полагаться на крепкое знание основ, а уже потом на магию и игрушки.

Это и хорошо, наверное. Убить человека слишком уж просто. Сделать это безнаказанно должно быть сложнее.

Я снова подхожу к столику, чтобы привлечь внимание графа к разложенным там предметам. Он смотрит на них тупым взглядом.

Не отупевшим от страха. Просто… тупым.

С воображением у него, похоже, совсем туго.

Что ж, ладно.

Я поднимаю полый, суженный к одному концу цилиндр и обильно смазываю его маслом. Затем с отвращением ставлю его на столик.

Отвращение хотя бы получилось не наигранным.

— Нет, я, кажется, не смогу этого сделать, – говорю я, вытирая намасленные руки о тряпку. Ложь. Я способен на гораздо худшие деяния. Я жду, даю Эмилю время, чтобы в нем затеплилась надежда, а затем заканчиваю: – Однако он сможет.

Я думал, Эмиль сразу поймет, что «он» значит «ночной ангел», но граф лишь недоуменно смотрит на меня.

Ну хорошо. Намеки и подсказки не сработали. Пришло время отбросить двусмысленность. Я прижимаю руку к своей голой груди и издаю стон. Затем впиваюсь пальцами в кожу и начинаю раздвигать ее, словно распахиваю тяжелую обложку книги. Когда кожа на грудине расходится, из-под нее показывается переливчатая голубая полоса, бегущая по другой, черной коже. Я все еще экспериментирую с обличьем ночного ангела, но мне нравится этот насыщенный, пылающий, холодный акцент. Не знаю почему. Я, наверное, бессмертный, и когда-нибудь могу пресытиться жизнью, как мой учитель; но сейчас мне всего двадцать лет, и такой вид кажется мне страшным. И довольно крутым.