Книга Немезида ночного ангела, страница 366 – Брент Уикс

— Не надо… пожалуйста…

— Кайлар, я прошу тебя понять ровно то, что понимала Элена. Страдания наших близких могут казаться нам печальными. Даже трагичными. Но в какой-то миг они становятся несущественными по сравнению с тем добром, которое мы можем совершить для тысяч других людей.

Эта девушка умрет в любом случае, – продолжает говорить Рефа'им. – Если ее не убьешь ты, это сделаю я… и следом за ней я столкну всех остальных.

Он кренит голову набок и, как ни странно, я вижу в его глазах то, чего увидеть не ждал: сочувствие.

— Я знаю, что это тяжело, Кайлар. Я знаю, что обагрить свои руки кровью гораздо сложнее, чем смотреть. Но мне нужно, чтобы ты разобрался в себе. То, что ты сделаешь здесь и сейчас, изменит все как для нас с тобой, так и для всего мира. – Вдруг Рефа'им причмокивает губами и бросает беглый взгляд на выход. – Понимаю, что тебе хочется помяться, упиваясь своим несчастьем и болью, но мне нужно уйти, причем сейчас же. Выбор ты уже сделал. У тебя есть пять секунд, чтобы подтвердить его действием.

Помните, я обещал предупреждать вас перед тем, как начнутся страсти? Чтобы вы успели отвернуться?

— Четыре.

Девушка видит, как изменилось мое лицо, и мужество покидает ее. Она начинает причитать.

Мне не нужно, чтобы ка'кари записывал то, что сейчас произойдет. Вам не нужно этого слышать, а я никогда не забуду деталей случившегося. Я все запомню сам. Как и многое другое, мой позор выжжен на страницах моей жизни неизгладимым клеймом.

— Три.

Друг, сейчас самое время отвернуться.

Оказывается, есть кое-что более преступное, чем убийство невинных. Например, можно после этого погрязнуть в жалости к себе. Я надиктовал несколько душераздирающих многостраничных монологов на тему «горе мне, грешному», и, оказывается, ка'кари все это время меня слышал, так что порадуюсь хотя бы этому.

Не считая того, что у меня нет арфы и таланта, я чувствую себя вторым пришествием Эверарда Фанерунда, от песен которого мужи рыдали, а девы падали в обмороки. Вы когда-нибудь доходили до состояния, в котором меланхолия становилась вам приятна? Когда вас охватывало чистейшее страдание, и вы так глубоко проваливались в черный, беспроглядный мрак, что вдруг начинали получать от этого эстетическое удовольствие? Когда боль переставала быть наказанием и превращалась в мазохистское наслаждение?

В такой же дыре очутился и я. Вместо того чтобы увидеть и признать мою ничтожность, я видел лишь громаду собственных мучений. Наверное, страдания могут очищать и даже облагораживать человека, но со мной этого не случилось. По крайней мере, сегодня. Возможно, для этого нужно быть человеком получше. Я? Я считал себя единственным и неповторимым в моем отчаянии, как будто никто и никогда за всю человеческую историю не чувствовал себя таким же безнадежным ничтожеством. За всю летопись людских страданий ничто не могло сравниться с ощущением опустошенности и безысходности, которое охватило меня.

Отвратительно, да? Глупо, безвольно, эгоистично и отвратительно.

Затем я вдруг представил, будто та мертвая девушка вошла в мою камеру и сочувственно посмотрела на меня. Ее волосы и одежда были еще мокрые, словно она только-только вылезла из моря, из ушей текла кровь, таз был раздроблен с той стороны, где она ударилась о металлический край дыры. Она прочла через мое плечо все, что я написал, и мягко, ласково сказала: