Книга Немезида ночного ангела, страница 386 – Брент Уикс

Мы ждем, что человек, давший нам оружие, объяснится. Враги не протягивают нам оружие.

— Зачем она тебе сдалась? – говорит Петария. Она делает шаг назад и смотрит на преторианскую тунику, заткнутую за мой пояс. – Быстро объясняй, что происходит.

— Ты про это? Я… – Захлопнув дверь толчком ноги, я делаю вид, что снимаю тунику с пояса, запускаю под нее руку, выхватываю из-за пояса нож и вонзаю его в грудь Петарии.

Не выпуская алебарду из рук, воровка заваливается назад; я подхватываю ее, пробегаю вместе с ней вперед, резко проворачиваю клинок, чтобы открыть рану, быстро вынимаю его, ударяю Петарию кулаком по носу, чтобы оглушить, – целюсь при этом ниже, на случай, если она инстинктивно пригнется, – а затем, когда она отшатывается, делаю шаг вперед, хватаю ее за волосы и запрокидываю голову назад. Руки Петарии взлетают к сломанному носу, и у меня появляется секундная возможность вонзить нож еще раз, теперь уже в ее голосовые связки.

Там я его и держу.

Человек с пронзенным сердцем обречен, но он еще до десяти секунд может оставаться в сознании. Это важно, особенно когда убиваешь чародейку, способную за три мига разорвать вас на части заклинанием. Но чтобы заклинание сработало, чародейкам обычно нужно его произнести. Поэтому мокрушнику стоит убедиться, что за последние десять секунд жизни чародейка не скажет ничего смертоносного.

Пока я держу Петарию, ее глаза наполняются слезами. Не подумайте, она плачет не от горя и не от страха перед неизбежной смертью. От удара по носу у всех текут слезы. К тому же, когда телу внезапно несколько раз делают больно, у разума не хватает времени на глубокомысленные раздумья.

Петария шевелит губами, но с них не слетает ни звука. Я не понимаю, хочет она что-то сказать или проклясть меня, или произнести заклинание.

На лице воровки едва успевает отразиться удивление и мысль: «Ой, я ведь умираю, да?» – как оно тут же расслабляется, и ее разум меркнет.

Я забыл начать отсчет до десяти, но теперь это уже и не нужно, потому что ее глаза потускнели. Так даже лучше – все-таки в подобные моменты время имеет свойство растягиваться. Я никогда не умел определять, сколько его прошло.

Однако… гм, дальше будет мерзко, но вы же сами хотели одним глазком посмотреть на жизнь убийцы, верно? Петария сама дает мне понять, что окончательно умерла, освободив свой мочевой пузырь. Я держу ее еще несколько секунд – на всякий случай, – а затем бесцеремонно роняю на пол, стараясь при этом не забрызгаться кровью и подхватить зажатую между нами алебарду, чтобы та не загремела по полу.

Петария, мертвая, падает в лужу собственной крови и мочи. Еще несколько секунд я бесстрастно ее разглядываю.

Это – мое будущее. Я стану трупом, буду неизящно валяться в собственных телесных жидкостях и вонять.

У вас оно, кстати, такое же, так что не думайте, будто вы лучше меня, ладно?

Так или иначе смерть настигнет всех. Внутренности расслабятся, кровь вытечет, а тело обмякнет и повалится на пол.

Я осторожно вытаскиваю нож из горла воровки и тщательно вытираю клинок о ее одежду. Иногда мы склонны судить о человеке по тому, как он умер, будто последние минуты перед смертью дают нам представление обо всей прожитой им жизни. Довольно часто выводы от таких суждений оказываются в чем-то правильными, и это вводит нас в заблуждение.