Книга Немезида ночного ангела, страница 515 – Брент Уикс

Я ловлю спрятавшегося кролика и продолжаю идти.

Нахожу мертвую долину. Без воды. Животных мало, все маленькие. Мертвых животных – больше. Несколько стоящих друг на друге валунов заслоняют это место от ветра, поэтому тошнотворно-сладкий запах разлагающейся плоти почти не выветривается отсюда. Одинокое оливковое дерево цепляется за жизнь, невзирая на ветра, ободравшие всю листву и кору с его верхних ветвей.

Не знаю, сколько я уже иду. В тени оливкового дерева нахожу подходящее место. Ка'кари покрывает мои руки и превращается в лопаты. Я становлюсь на колени. Если отложить маленькое тело в сторону, копать будет проще. Но я не могу. Не выдержу, если буду видеть, как он смотрит, как осуждает.

Поэтому я копаю.

Солнце садится. Солнце встает. Я заканчиваю. У моих ног – яма, такая же пустая, как и моя душа.

Я знаю смерть. Знаю, что ждет меня и что я увижу, как только сниму покров из ка'кари. Делаю вдох, задерживаю дыхание, чтобы меня не вырвало.

Кожа из ка'кари – последнее, что связывает нас, – расходится в стороны.

Какой он крошечный!

Я словно отлетаю от собственного тела, взмываю высоко-высоко, все дальше и дальше.

Внизу громче ветра воет человек.

Тот, кто остался подо мной, совершает непонятные действия. Кладет сверток в яму, вылезает из нее, ломая ногти о камень. Я вижу все урывками, то оказываюсь слишком близко, то слишком далеко.

Внезапная паника. Он спешно отползает от ямы, его скручивает рвотный позыв – и ничего. Через миг я снова далеко, вижу, как он скидывает в яму землю, затем камни, затем снова землю. Утаптывает ее ударами большого камня, разравнивает, затем кидает новый слой, подходит к куче земли и тащит ее обратно, раз за разом.

Не спешит. Это занимает несколько часов. Я чувствую жжение в легких, слабость в руках и ногах.

Он замечает синий кинжал, и тот напоминает ему о смерти. Он втыкает кинжал в землю, чтобы отметить место, затем передумывает. Под красотой клинка скрывается уродство; он был создан, чтобы убить ребенка. Человек подхватывает его и закидывает далеко в море.

После этого он заканчивает, молча стоит над могилой, над которой тщательно разложил камни и растительность, как будто они сами туда упали. Через месяц или два никто даже не узнает, что здесь могила.

Я чувствую, как снова падаю к моему телу, хотя не хочу туда, не хочу терять это спокойствие.

Но здесь тоже спокойно. Я опустошен.

— Кажется, сейчас я должен что-нибудь сказать. Дать тебе хотя бы это, – произносит голос. Мой голос.

Несколько минут я стою, сложив руки. Я полуобнажен, и это кажется издевкой.

— Я, гм, постарался сделать так, чтобы тебя здесь никто не потревожил. Ни зверь, ни человек. Сын, мне жаль, что…

Эту фразу невозможно закончить так, чтобы она не прозвучала пошло. Все, что я скажу, покажется оправданием непростительному. Никто другой этого не делал. Это был мой выбор.

Я – ночной ангел. Я должен быть воплощением Справедливости, но что я натворил?

Я еще долго стою на том месте.

Ни к чему не прихожу. Ни к решению, ни к утешению.

В конце концов бреду прочь. Без тяжести у живота я чувствую себя до нелепого легким. Пустым.

Оставив в той яме мое сердце, я иду на север.

На какой-то день шторм вдруг прекращается.

Еще через два дня, к вечеру, я набредаю на пастуха со стадом. Едва завидев его вдалеке, втягиваю ка'кари в себя. Пастух молча следит за моим приближением. Смотрит подозрительно, сжимает в руке посох. Кажется, он ждет, когда я заговорю.