Книга Немезида ночного ангела, страница 516 – Брент Уикс

Я молчу.

— Мне издали почудилось, что ты какой-то ночной демон, – наконец произносит он. Протягивает мне бурдюк с водой. Лицо у него грубое, все в морщинах от солнца, ветра и песка.

Я пью. Возвращаю ему бурдюк.

— Умеют же глаза обманывать, да? – говорит он.

Мне нечего на это ответить.

— Надо бы предложить тебе еды. От закона бежишь?

Я мотаю головой, затем замираю.

— Возможно. Но закон, кажется, думает, что я мертв. Неприятностей я на вас навлечь не хочу.

— Спасибо за честность. – Он снова протягивает мне бурдюк.

Я не беру его.

— Где ближайший город?

Он указывает на запад. Я киваю ему и продолжаю путь на север.

— Эй, – окликает пастух, – еды-то хочешь?

— Чтобы связать вас законом гостеприимства? Нет. Если кто-нибудь спросит, вам лучше сказать, что вы меня не видели. Но вообще поступайте как хотите.

Он ничего не говорит, пока я не отхожу дальше.

— Город в другой стороне!

Я продолжаю идти.

— Эй! – кричит он еще несколько секунд спустя. – А одежду хочешь?

Я останавливаюсь. Совсем об этом забыл. Мой нынешний вид сулит мне самые разные неприятности.

Возвращаюсь. Пастух отводит меня к своей палатке, роется в вещевом мешке и достает со дна тунику, штаны и пояс. Ему они чересчур малы. А мне подойдут почти идеально.

У меня язык не поворачивается спросить, но пастух видит вопрос в моих глазах.

— Давно уже хочу от них избавиться, – говорит он. Улыбается, но улыбка не касается глаз. – Только вот рука не поднималась.

Его слова полны глубочайшей боли, а я едва справляюсь со своей, поэтому дальше ни о чем не расспрашиваю.

Однако пастух продолжает сам.

— Это одежда моего сына, – ворчит он, пока я одеваюсь. – Там, где он сейчас, она ему больше не нужна.

Меня моментально захлестывает волна чувств, от которой подкашиваются ноги.

— Почему? – шепчу я. – Почему вы мне помогаете?

Он мотает головой, отгоняя внезапное чувство. Хриплым голосом отвечает:

— Подумал, что так будет правильно.

Мне не подобрать слов, чтобы выразить хотя бы толику того, что значит его доброта. Без одежды меня бы гнали взашей, как полоумного, считали бы опасным, нападали бы.

— Вы… вы слишком…

— Брось. Я уже поужинал. Вон в том чугунке мой завтрак. Можешь съесть половину. Тебе не помешает, я же вижу.

Я качаю головой.

— Я не могу и не смею…

— Можешь остаться на ночь, если хочешь. Звезды, конечно, красивы, но огонь и теплее, и ярче – так моя бабуля всегда говорила.

— Если я останусь, то могу уснуть…

— Ну да, в этом и весь смысл, верно? – Он все время меня перебивает, этот седой, бородатый пастух. Но я не обижаюсь.

Тихо заканчиваю:

— Если я усну, то увижу сны.

Он осекается.

— А, вот оно что. Тогда позволь, пока ты не ушел, я еще немного тебя нагружу.

Он снова роется в вещах, пока не достает старый бурдюк и огниво. Я без слов понимаю, что они тоже принадлежали его сыну. Пастух протягивает их мне и говорит:

— Не спрашивай почему. Отцы пустыни учат, что в этой жизни мы все – путники, и что каждую тропу время от времени наводняет потоп трагедии, и что все наши многочисленные дорожки ведут к смерти. Поэтому правильно поступает тот, кто делится всем, чем может.

— Вы подарили мне еду, одежду и доброту. Я ничего не дал вам взамен. Мне никогда не расплатиться за этот долг.

На этот раз его улыбка затрагивает даже те морщинки, что не затрагивала уже давно.