Книга Игла из серебра, страница 123 – Яна Лехчина

Беривой спрыгнул в овраг.

Ветер в ветвях застонал жалобно, как от боли. А лицо девки не изменилось, даже когда Беривой сомкнул зубы у неё на шее, – голова мотнулась, словно тряпичная, и косу провезло по склону. Беривой вонзил когти в её мягкий живот, надавил задней лапой её голень, вминая в землю и ломая, как прутик. Ресницы девки едва затрепетали от потока воздуха, но на губах осталась всё та же издевательская и спокойная полуулыбка.

Сверху полыхнул огонь.

Беривой шарахнулся о склон оврага и, вывернувшись, неожиданно увидел собственную тень – очертание чудовища, проявившееся в свете брошенных факелов. На Беривоя, как осенние листья, посыпались стрелы и копья: звериный глаз различил, что у их наконечников была позолоченная кайма – никак зачарованные?.. И сети, сети, тут же появились сети – тоже позолоченные, они слетели вниз, чтобы облепить Беривоево тело…

Он ждал боли или того, что бывает вместо неё во сне. Но прежде, чем первый наконечник пропорол бы ему шкуру, чудовищная тень сползла со склона и накрыла Беривоя, как вторая кожа.

Искры, крики, пламя… А рядом – такая же невозмутимая, хоть и переломанная, – лежала колдунья, и рыжая коса прикрывала её щёку.

Беривой попытался дёрнуться – получилось!.. Он рванул что есть силы вверх по склону. Обернулся и увидел, что на дне оврага осталась тень, повторяющая огромного волка, будто тёмное отражение. Тень была опутана золотыми сетями, пронзена копьями и стрелами, и из её ран шёл дым, а из единственного золотого глаза текла не то золотая кровь, не то слёзы.

— Что за!..

Беривой смял человека на пути. Тот был одет, как стоегостский дружинник. Он опрокинулся навзничь, и лапа Беривоя продавила ему грудь; шлем слетел от удара, и Беривою показалось, что он узнал его лицо. Эту бороду, и эту рассечённую бровь, и эти закатившиеся глаза.

Вдоль оврага прошёл ропот. Дружинники стали разворачиваться, наводить стрелы на настоящего Беривоя, но куда там!.. Он пронёсся, как вихрь. Чуть не зашиб ещё одного, но перед ним внезапно выросла стена колдовского огня. Беривой свернул, бросился к другому холму, и стрелы свистели за ним, а чары вспыхивали, как огромные костры. Стрел Беривой не боялся – одна пробила бедро задней лапы, ну и нечистый бы с ней, – а с колдовством пришлось похуже.

Огонь обступил плотным кольцом, но Беривой метнулся напрямик, не разбирая дороги. Завоняло палёной шерстью. Перед глазом заискрило, однако Беривой продолжил бег. Он был быстр, так быстр, как никогда, – быстрее копья, стрелы или чародейского заклятия. Он мчался мимо стонущих осин, пока крики и треск за его спиной не затихли.

Обожжённые бока тянуло. Лапу покалывало. На зубах остался странный привкус. Не человечья плоть – хотя откуда бы Беривою знать, какова она?.. – а едва уловимая сладость, точно девка-колдунья была набита не костями и мясом, а пчелиным воском.

Остановился Беривой только, когда над лесом забрезжил розоватый рассвет. Беривой скатился к безымянной речке, забился в сырую пещеру и свернулся, поджав пробитую лапу. Стрела торчала из неё, и сквозняк слегка играл с оперением, похожим на ласточкин хвост, – точь-в-точь как у стоегостских дружинников. У самого Беривоя тоже когда-то были такие стрелы. Хотя почему – были? Вот проснётся, возьмёт их, пойдёт искать Ткача и тогда…