Книга Медь и мёд, страница 27 – Яна Лехчина

Ольжана скрестила руки на груди. Она была готова к тому, что парень взъерепенится – пришлось бы отвечать в похожей манере, – но тот только скривился и начал рассказывать про комнаты. Да, мол, есть две свободные, из одной видно двор… У Ольжаны даже возникла шальная мысль выторговать у него цену поменьше, но решила, что это уж слишком – так и до склоки недалеко, а ей не хотелось бы оказаться ночью на дороге с Сущностью.

Ольжана сказала, чтобы им принесли еду, и подцепила один из ключей. Их с Лале комнаты оказались наверху – взлетев по скрипящей лесенке, она развернулась и дождалась, пока поднимется Лале.

— Доброй ночи, – сказала она, проглатывая зевок. И невесело пошутила: – Надеюсь, утром мы найдём это место в целости, а друг друга – в живых.

Лале посмотрел на неё усталым и спокойным взглядом.

— Госпожа Кажимера сказала, что ваше чудовище не так уж и быстро. – Он протянул ей мешочек. – Возьмите, повесьте на ручку двери. И немного рассыпьте по подоконнику. Это аконит, волчья отрава.

Ольжана хотела бы рассмеяться, но сдержалась из вежливости. Наверное, это ему для успокоения посоветовала госпожа Кажимера – боги, какая наивность!

— Видели бы эту тварь, не надеялись бы, что от неё можно откреститься травами. – Ей подумалось, что Лале, если встретит Сущность, передумает возить её по Вольным господарствам, и даже Драга Ложа его не удержит. – Но спасибо.

Лале кивнул ей:

— Доброй ночи.

А перед сном Ольжана, уже дождавшись еды и рассыпав лиловые лепестки аконита, проверила, крепко ли заперты окна и дверь. Она понимала, что и это – наивность, но как иначе?

Она вытянула из сака две восковых свечи и зажгла их, сжав фитили пальцами. Очистила тарелку от кусочков пищи, поставила на неё свечи и водрузила на столик при кровати. Затем разделась и, забравшись в постель, принялась смотреть, как от огоньков поднимались полупрозрачные струйки дыма.

Может, дым от церковных свечей не хуже ладанного и тоже пугает чудовищ.

Юрген знал: тот, кто назвал Чернолесье так, никогда здесь не был. Только слышал страшные сказки о колдуне и его учениках, обитающих в сердце чащи. Их лес был величественен и дремуч и раскрывался тысячами оттенков. Чернолесье могло быть тёмно-лиловым, как сливовая ночная тень, а поутру разлетаться пестротой зелени – глубинно-изумрудной, травяной и мшистой. На закате верхушки деревьев становились красными, как кораллы, привезённые Хранко из путешествий, или золотыми, будто растёкшийся церковный воск. Осенью их лес пылал жёлто-алыми кострами, чтобы, сгорев, обратиться в зимнее серебро. А то скажешь – Чернолесье, – и кажется, что Дикий двор окружают лишь тьма да голые ветви, похожие на костлявые руки.

Никто из учеников Йовара не знал и не любил Чернолесье так, как Юрген. Он никогда надолго не покидал эти места, а вот Хранко, когда был помладше, по велению Йовара отправился смотреть мир и набираться разума вне Дикого двора. Юргена же Йовар пока не отсылал, говорил: всему своё время.

Юрген не сомневался, что мир удивителен, но не рвался за пределы Борожского господарства. Пока ему хватало величавого покоя Чернолесья и северной красоты скал, омываемых морем льёттов. Хватало деревушек и городков, в которые ученики Йовара выбирались время от времени, уюта их праздников, тепла их огней. Что бы ни случилось дальше, думал он, его сердце всегда будет принадлежать этому радушному холодному краю, полному позабытого волшебства. Поэтому Юрген жил свою мирную жизнь, творил колдовство, искал тайные тропы и молча смотрел, как люди, которыми он дорожил, покидали его дом.