Книга Медь и мёд, страница 65 – Яна Лехчина

— О нет, – вздохнул. – Ещё как пойдём.

Беривой знал, каково это – когда тебя боятся.

Бывало, заявляешься в гости к боярину, провинившемуся перед господарем Нельгой. Проходишь во двор – молодой, весёлый, в щегольском красном кафтане. Кланяешься, улыбаешься белозубо. Ещё не кладёшь руку на сабельную рукоять и не свистишь товарищам, чтобы зажигали факелы, а боярин уже бледнеет, пятится. Говорит, что не замышлял ничего против господаря, ничего, и мысли не было… Иногда боярин падает на колени, умоляет, и слушать его приятно и сладко.

Или: едешь с друзьями с охоты. Все – распалённые, хмельные от бега и браги. Заезжаете гурьбой в случайную деревенскую избу (хоть случайность – дело спорное; выбираешь ту, что побогаче), а остальное уже за хозяевами. Если они умны, то слова лишнего не скажут, накроют стол и поднесут лучшее вино. В Стоегостском господарстве знают Беривоя и его друзей – кому они служат и что будет, если не дать им того, что просят. Господарево имя звучит громко, а хлыст его верных слуг бьёт больно, ой больно.

Хозяйская дочка подаёт чарку – цепляешь её руку и привлекаешь к себе, обхватываешь за бёдра. Девка ахает. Её отец розовеет, но сделать ничего не может. Ну а что ему дороже – честь дочки или головы домочадцев?.. Высоких гостей нужно уважить, а иначе разнесут избу по брёвнышкам.

Так когда же всё изменилось?

Беривою хорошо жилось при господаре. И дальше горя не знал бы, если бы не та сука из цветника главной стоегостской колдуньи – наложила на него чары, бестолочь. Из-за этого Беривой несколько недель ходил сам не свой, будто голова ему не принадлежала. Думал: ничего, оправлюсь; упрошу господаря поговорить со своей советницей-колдуньей, чтобы та держала своих девок в узде. Иначе Беривой размотает их кишки по мостовой – особенно достанется той рыжей дуре. Вроде молодая, а тетёха тетёхой, без слёз не взглянешь.

Но потом появился Ткач.

Так Беривой называл его в мыслях. Он не помнил, кто это был, мужчина или женщина, и перебирал разные слова: швея, портной, петельщик, пряха… В конце концов решил, что будет думать о нём как о Ткаче и для удобства – в мужском роде.

Сейчас Беривой не ответил бы, где познакомился с Ткачом и как тот заманил его в землянку. На задворках ума скреблось – кажется, Беривой был весел и пьян. Он сказал Ткачу нечто грубое, но что тот ответил?.. В остатках воспоминаний Беривоя он был таинственно тих. Может, не ответил ничего. Или проговорил насмешливо – ну что же ты бранишься, господин дружинник?

А дальше – темнота, и в этой тьме – медовые островки воспоминаний. Тесная землянка и свечи, золотящие стену. Пот, катящийся по лицу Беривоя. Запах дыма и шерсти. Вместо Ткача – тень, нависающая над столом; точно кусок памяти затемнили.

Боли не было, только усталость и странное тепло. Беривой то проваливался в тяжёлый сон, то вновь просыпался беспомощным, распластанным на столе. Он понимал, что Ткач перешивал его тело, но не мог даже закричать.

Вместо ниток клубился чёрный дым – это было колдовство. До этого Беривой не встречал колдовства, кроме того, что было у главной стоегостской колдуньи или деревенских знахарей, шепчущих заговоры на удачу. Чары Ткача были иного толка – телесные, сажево-чёрные. Волчья луна над лачугой, кровь и гарь…