Книга Медь и мёд, страница 66 – Яна Лехчина

Ткач орудовал ножами и иглами. Те ножи, которые видел Беривой, были маленькими и узкими – посмеялся бы, если бы не лежал, прикованный волшбой. Это не ножи воина, такими не пропорешь живот одним ударом. Но больше всего у Ткача было игл.

Наверное, следовало его прозвать Вышивальщиком, но Беривой не стал спорить сам с собой. Иглы парили над ним, ныряли в облако чар и поднимались, как юркие кораблики. Проползали под кожей, тянули за собой туманную чёрную нить. Беривой, уже пляшущий на границе между тьмой и явью, чувствовал эти иглы, но знал, что у Ткача была ещё одна – самая дорогая, серебряная. Та, которую он берёг. Та, которой он не шил.

Став воплощением чар Ткача, Беривой чувствовал и эту иглу, но не понимал, где она спрятана. Он страшно хотел её отыскать, и когда осознал почему, то выскользнул из оцепенения, взъерепенился. Дёрнулся так, что чуть не напоролся на нож Ткача, которым тот чертил линию на его руке.

Ему нужно найти иглу и сломать. Да, да, найти и сломать: Беривой знал, что тогда всё закончится, Ткача не станет. Он понял это нутром, сердцем, звериным чутьём. Испытал боль и жажду от того, как ему захотелось сжать в пальцах иглу, переломить напополам, – но тут же обмяк, и его снова отбросило в душную круговерть.

Когда Беривой очнулся в следующий раз, Ткач сидел рядом и отдыхал. Мысли Беривоя запутались, желания притупились – но он снова рванулся что было сил. Тут же понял, что привязан, и уже не чарами, а обыкновенными верёвками.

Ему померещилось, что вместо правой руки у него была чёрная звериная лапа. Беривой задохнулся от ужаса, простонал.

— Что, – спросил Ткач устало, – больно?

Не поднимаясь, он вытянул руку и положил влажную тряпицу Беривою на лоб. Обтёр ему лицо.

Беривой облизал сухие губы. Ткач заметил это, поднёс к его рту плашку с водой, но попить не дал. Сказал только:

— Пока нельзя.

И просто смочил его губы пальцем.

Беривой не мог собрать мысли воедино, но с удивлением понял, что может говорить. Выдавил:

— Зачем?

Ткач промолчал. Беривой почувствовал, что плачет – по щекам покатились горячие слёзы.

— Это месть, да?

Ткач откинулся на стул.

— А тебе есть в чём каяться?

Есть.

Громоподобный смех. Ржание коней. Хлыст, бьющий прямо по подвернувшейся спине.

В угодьях боярина-крамольника – резня. Колокола бьют набатом, сараи и дома вспыхивают, как лучинки…

— Я, – выдохнул Беривой, – убивал людей.

Ну а кто не убивал? Работа у него такая. Может, где и следовало быть помягче, но что с них взять, с крестьян?

— Ты ведь не сожалел об этом перед тем, как попал ко мне на стол, – заметил Ткач.

Беривой попытался сесть, но сумел только приподнять голову.

— Я убил того, кто тебе дорог? – догадался он. – Или кого-то обидел?

Может, какую-нибудь девку – обычно они с Беривоем сговорчивы, но порой… Всякое бывало. Неужели у одной из них сыскался защитник?

Ткач помедлил. Как показалось Беривою, он сам отпил из чарки и задумчиво оправил закатанный рукав.

— Месть – это хорошо, – произнёс он наконец. – Это я люблю. Но мщу не тебе.

Беривой оторопел.

— Как – не мне?

— Да вот так, – объяснил Ткач, поудобнее устраиваясь на стуле. – Лес рубят – щепки летят. Что, непривычно быть щепкой?

Беривою? Тому, кто силой брал то, что хотел, и никому, кроме своего господаря, не кланялся?