Книга Мир фантастики 2010. Фактор города, страница 20 – Андрей Буторин, Денис Чекалов, Валерия Малахова, и др.

— И у стен есть глаза и уши. Конечно, тебя видели. И в глубине души ты знаешь это и боишься, что за тобой продолжают наблюдать. Ты ведешь безупречную жизнь, ты посещаешь храм и цитируешь мудрых, но ты не можешь обмануть себя.

Я вдруг устаю спорить и доказывать очевидное.

— Что тебе нужно? – спрашиваю я равнодушно. – Или ты позвал меня перекидываться словами?

— Ты прав, – Дон закусывает губу. – Я не стал бы смущать твой покой, если бы не имел в этом корысти. Видишь, я честен.

Разрази тебя гром с твоей честностью, думаю я угрюмо.

— Я твердо решил, что не дам Лилли умереть. Я знаю ее как себя самого – в ней нет зла. Она не нуждается в очищении; пустой жетон приговорит ее просто-напросто к убийству… В нашем распоряжении остался один завтрашний день. Я собираюсь бежать вместе с Лилли и предлагаю тебе присоединиться к нам.

— Бежать, – повторяю я горько. – Поистине нечистота души мешает рассуждать здраво. Бежать – куда?

— На корабль-призрак, – спокойно отвечает Дон, и я снова вздрагиваю.

— Это легенда, – говорю я глухо. – Миф.

— Корабль-призрак существует, и Лилли знает его нынешние координаты. Все что нам нужно, это захватить челнок и оторваться от Земли.

— И от преследования, – добавляю я иронично.

— И от преследования, – соглашается Орех. – Поэтому нам нужен пилот. Настоящий пилот, ас, прирожденный крылатый. Который летал десять лет, а на одиннадцатый вдруг решил, что его истинное призвание – быть садовником. Три – один – шесть. Три – один – шесть. Но сердце бьется слишком быстро.

Наше общество построено на покорности и самоограничении, – звучит хриплый голос в моих ушах. – Нам говорят, что мы движемся к блаженству, а на самом деле мы шебуршимся в навозе. И скарабеи, и соколы. Созидаем навозный трон для недосягаемых бессмертных. Стоит кому-то задуматься, остановиться, воспротивиться – ему выпадает пустой жетон. Я больше не хочу этого, Тьен. В бесстрастии нет ценности. Я хочу любить свою женщину и знать своих сыновей. И не желаю, чтобы чужая воля определяла мое будущее.

Я сейчас уйду, – добавляет он после секундной паузы. – Подумай о том, что я сказал. Загляни в свое сердце. Я не появлюсь завтра в оранжерее, но буду ждать тебя в этот самый час на этом самом месте, в роще бумажных фонарей. До завтра, Тьен, – очень надеюсь, что до завтра.

Я не отвечаю, и Орех уходит.

Ветер раскачивает над головой бумажные фонарики.

Загляни в свое сердце, сказал Дон на прощание. Я кладу руку на грудь, и ладонь чувствует холод жетона: мое сердце закрыто. Мы шебуршимся в навозе, эхом отдается в голове, и я чувствую приступ тошноты. У бетеля вкус фекалий, в воздухе запах нечистот, мысли мои – беспорядочная куча дерьма… Я убыстряю шаг.

Наше общество построено на покорности и самоограничении, сказал Орех. Нет, это поверхностный взгляд, мысленно восклицаю я. Наше общество построено на страхе и надежде. Покорность – это только способ победить страх; самоограничение – возможность осуществить надежду.

Воображение рисует в сумерках лицо Дона. Общество должно быть воздвигнуто на равенстве и свободе, беззвучно возражает он. Ты хороший человек, Тьен. Загляни в свое сердце.

И я ускоряю шаг, бегу.

Прохожие расступаются в стороны и провожают меня взглядами. Щуплый подросток на мотопеде, на удивление похожий на Терри Танга, заглядевшись на меня, заруливает в кусты и громко чертыхается. Многочисленные сканеры торопливо обшаривают меня невидимыми лучами и, удостоверив мою личность, облегченно подмигивают зелеными огнями.