Книга Навьи пляски, страница 132 – Ирина Невская, Александр Подольский, Дмитрий Тихонов, и др.

* * *

Ближе к ночи Прокофий отправился на мельницу. Никаких там дел особых не было. Просто посидеть хотелось в тишине, подумать о разном. Грешным делом и к шкалику приложиться. По правде сказать, на это занятие он отвлекался всё чаще.

Вот и сидел он в углу, на мешковине. Слушал, как за стеной мельничное колесо без пользы по воде шлёпает. Как выпь на болоте уныло кричит да лягушки на реке квакают. Глотал отраву, закусывал луком, только легче не становилось. Лезли в голову тягостные мысли, одна за другой.

И то сказать: жил себе мельник сорок с лишним лет, жил – не тужил, как вдруг посыпались на него всякие несчастья, как из мешка драного.

Год назад Терентий-откупщик открыл у дороги питейный дом, все мужики туда и потянулись. Работы у мельника сильно поубавилось, прибытку – тоже. А Терентий, выжига, только тому и рад. Денег взаймы давал с удовольствием. Но и про долговые расписки не забывал.

Тогда-то мельник и загрустил впервые. Так загрустил, что порой из кабака под руки до дому доставляли.

Осенью жена Марья в лес пошла по грибы, да так и не вернулась. То ли волков встретила, то ли лихих людей – словом, пропала бесследно и безвестно. Ни косточки не нашли, ни ленточки. Хотя всей деревней искали.

Тогда-то на Прокофия ещё пуще грусть-печаль напала. Неделю не просыхал. Потом ничего, опомнился. Только что-то в душе его сломалось. Со всем обществом разругался, батюшку местного – и того послал подальше.

По весне в довершение всех бед старших сыновей, Тихона да Матюшку, забрили в солдаты по цареву указу, в гренадерский полк, сразу обоих. Сколько ни просил Прокофий хотя бы повременить, к старосте на поклон ходил и к уряднику, опять в долги влез – ничто не помогло. Остался при мельнице один младшенький.

Имя-то ему дали звучное – Ростислав, но все его звали Ростиком, потому что ростом не вышел. Ну как не вышел? Братья-то верзилы как на подбор, одно слово – гренадеры, а младший – невысокий, щупленький.

«Не горюй, Кудряш, – шутил отец. – Всё у тебя ещё будет – и рост, и хвост, и слава… Только курносый нос уж точно останется, каким был, да ещё и с веснушками».

А сам поглядит на него – и Марью вспомнит. Сынок-то весь в мать уродился. Сметливый, смешливый и ласковый.

Дрыхнет сейчас, поди, на печке, с котом под боком. Ну что ж, дело молодое.

На мельнице тихо. Темно.

Только снаружи что-то неладно. Ходит кто-то там взад-вперёд вдоль плотины. Ступать старается неслышно, но у мельника слух тонкий.

Встал мельник с лавки. Хотел огонь высечь да свечку засветить, да кресало как на грех куда-то запропастилось. Зато отыскал в ларе полуштоф припрятанный. Пробку сорвал и ещё глотнул, чтоб не так тревожно было.

Пошатываясь, к окну подобрался. К мутному стеклу прилип носом.

Тут кто-то снаружи как постучит!

Мельник от окна отшатнулся. Чуть не упал со страху.

Видно Прокофию лишь тень – темнее самой ночи. Будто бы человечья и роста высокого. И тень та на него сквозь стекло смотрит и пальцем ему грозит. И говорит таким глухим, мёртвым голосом:

— Эх, отец, отец. Что ж ты нас не уберёг? Зачем из дому отпустил? Вот и не увидишь больше.

Заметил теперь Прокофий, что не одна там тень, а сразу две. И по стати, и по росту точно как его сыновья старшие, Тихон и Матвей. Ну или со страху так ему кажется? Не зря же говорят: у страха глаза велики!