Книга Навьи пляски, страница 94 – Ирина Невская, Александр Подольский, Дмитрий Тихонов, и др.

Палец над грязной, залапанной рюмкой, из пальца – кривого и жилистого – капельки крови в мутноватую жидкость. «Пусть он ест, да не наестся, пусть он пьёт, да не напьётся, только мой будет…» – донеслось до Кости, в нос ударило сладковатым кровяным смрадом.

Фигура встала, распрямившись, как змея распутывает кольца – медленно, постепенно расправляя суставы. Прикрывая лицо рыжеватой порослью, подковыляла к другой фигуре – из темноты выплыл знакомый облик. Вот только родные черты заострились, как у покойника, лицо посерело. Отец сидел, откинувшись на холодильник, глаза его смотрели в одну точку, не мигая.

— Возьми.

Фигура попыталась вложить в руку папы рюмку, но тот никак не отреагировал. Тогда она приподняла его голову и влила розоватую жидкость в рот – рывком, одним махом. Тот закашлялся, но слабо, попробовал донести руку до рта, но словно не хватало сил. Мальчик видел, как задёргалась, пошла буграми кожа на его шее и руках (как только папа не околел в футболке, тут холоднее, чем на улице!). Будто крошечные шарики забегали под сероватой плотью, вздыбились и зашевелились в почве дождевые черви после ливня.

Отец ещё сильнее обмяк, но взгляд обрёл осмысленность. Тяжёлым, медленным движением он перевёл его на Костю. Мать, точнее то, что имело отдалённо похожий облик, обернулась.

— Костик пришёл, нагулялся уже. Иди покушай, я пирожков напекла.

Мама подняла голову, откинув с лица тусклые прядки. Щёки ввалились, а глаза – две тёмные дыры, ямы в замёрзшей земле.

Несмотря на то что холод пробирал до самых глубоких жил, Костя сделал шаг назад, не чуя ног, не ощущая стопами поверхности пола. Чуть не упал, повиснув на дверной ручке.

— Ну, куда собрался опять? Тебе лишь бы шататься где-то. Ты Ярика своего ненаглядного видишь чаще, чем меня и отца. А вот Влада дома сидит, всегда на виду. Выросла Владуся у нас умничкой, доченька моя любимая. Всегда послушная, радует нас с папой. У неё учись. Тебе старшая сестра всегда хороший пример подаст.

Влада отвлеклась от пирожков и снова повернулась к брату, высунула раздвоенный, будто змеиный, язык. Захохотала высоко, ржаво, увидев, как он вздрогнул, отшатнулся, насколько хватило сил в окаменевшем от холода и страха теле.

— Да пусть уходит! Я – ваша дочка любимая, а ему тут не место. Меня любите, не нужен он вам. Без него всем будет лучше.

А потом, совсем как собака на охоте, медленно подняла голову, принюхалась. Розоватые глаза блеснули опасно, лезвийно. Влада приподнялась, тревожно выпрямилась, продолжая всматриваться в Костю. Чуть покачивая головой, облизнув тёмным змеиным языком губы…

— И вообще, ты посмотри на него, мама! – Влада завизжала по-собачьи, указывала кривым, испачканным пальцем.

Фигура матери придвинулась. Чёрные дыры приближались, а длинный заострённый нос шумно втянул воздух.

— Мама, он не наш! Ты не видишь, что ли? Не сын он тебе! Подменыш!

Голос Влады сорвался на хрип. Она запрыгала на месте, как непоседливый ребёнок, не зная, что делать, ожидая одобрения или подсказки от старших. И Костя чувствовал: вот-вот кинется. Один кивок головы с рыжими колтунами, поощрительный взгляд черноты.

Фигура протянула руку.

Мальчик, не чувствуя тела от холода и боли, поковылял по коридору, спотыкаясь то о папины ботинки, то о пакет с Владиной сменкой. «Как же так, всё на тех же местах, что было до ухода из квартиры. Но не этой – а той, родной, за бордовой дверью!» – вспыхнуло в мозгу, разгорелось. Ухватившись за мысли о бордовой двери, кошке-поганке и её вандальском обращении с обоями, тёплой блестящей шубе, да даже ободках с бабочками, Костя буквально бросился вперёд.