Книга Любовь, которую ты примешь, страница 111 – Рина Сивая

Диего в смешном рождественском свитере с оленями обнимал Анну, стоя перед елкой. С другой стороны дерево украшал Алекса – серьезный и собранный, как и его отец. А на руках у Анны малышка София тянулась к какой-то игрушке. Ее пухлые щечки, реснички… Сердце сжалось от нежности и острой, внезапной тоски. Я соскучилась по своей семье за эти недели изоляции. Не думая, не фильтруя, я повернула телефон к маме. – Смотри, – прошептала я. – Анна выложила. Какие они… Слова застряли у меня в горле, когда я увидела выражение лица матери. Габриэлла Солер замерла. Ее взгляд, всегда такой острый и оценивающий, смягчился, стал каким-то… жаждущим. Она смотрела на экран моего телефона так, будто перед ней было не просто фото, а живая вода после долгой жажды. Ее губы тронула едва заметная, чисто материнская улыбка – та самая, которую я раньше видела только на старых фотографиях с нами, маленькими. Мама протянула руку, будто хотела прикоснуться, но остановилась в сантиметре от экрана. И тут я опомнилась. Диего. Он вычеркнул сеньору Солер из своей жизни больше двух лет назад. Он не общался, не отвечал на звонки, не пускал ее к детям. Для него ее не существовало. И для Анны – тоже. Эта фотография была выложена в мир, где для Габриэллы Солер не нашлось места. Улыбка на лице матери замерла, а затем растворилась, словно ее и не было. Маска безупречной, холодной собранности вернулась на место мгновенно. Мама перевела взгляд к экрану телевизора, делая вид, что ничего особенного не произошло. – Перешли мне, пожалуйста, – сказала она ровным, совершенно бесстрастным голосом типичной сеньоры Солер. – Если не сложно. – Мам… – начала я, но не знала, что сказать. – Спасибо, Рири, – она мягко, но недвусмысленно перебила меня, поднимаясь с дивана. – А теперь иди спать. Гостевая комната готова. Чистое белье, полотенца в ванной. Все, что нужно, есть. Она повернулась и направилась к своей спальне, не оглядываясь. Ее спина была прямая, походка – безупречной. Ничто не выдавало только что промелькнувшей на ее лице бури чувств. Ничто, кроме чуть более жесткого, чем обычно, захлопывания двери. Я осталась одна. Свет от телевизора, показывавшего теперь титры какого-то концерта, мерцал на глянцевых поверхностях. Я посмотрела на фото на своем экране. На счастливое лицо брата. На его детей. И на пустоту, которую я только что невольно показала своей матери. Пустоту, в которой ее не было. Я быстро переслала фото. Через секунду пришло уведомление о доставке. Никакого ответа. Просто тишина. Я поднялась и пошла в гостевую комнату – такую же безупречную, минималистичную и безличную, как и вся квартира. Душ, мягкая пижама с этикетками, идеальная чистота. Но мысли о матери и ее боли, невольной свидетельницей которой я стала, не отпускали. Мне казалось, разрыв с Диего она восприняла стойко. Учитывая отношение мамы к его жене, я даже не сомневалась, что желания общаться с ними она не испытывала. Внуков ей хватало от Сары – мальчишки приезжали стабильно каждые выходные, иногда оставались ночевать: у них, в отличие от меня, в этой квартире была своя комната. Я думала, что сеньоре Солер этого достаточно, но… Я пока не знала, что значит быть матерью. А сейчас, кажется, начинала понимать.

При всей своей холодности, отстраненности, авторитарности Габриэлла Солер умела чувствовать. Просто не умела показывать. И лишь нечто внезапное – как фото внуков, которых она не видела два года, а Софию и вовсе никогда – помогло ей хотя бы на секунду опустить свою броню. Ради маленькой щелочки, которую, я уверенна, мама не собиралась мне демонстрировать, но за которой пряталась не та сеньора Солер, которая все знает лучше всех, а просто женщина. Сломленная, может быть. Но желающая исправить то, что, кажется, уже не исправить. И мне вдруг захотелось ей помочь. Хоть чем-то. Возможно, как-то осторожно, без давления, вернуться к этому разговору. Или попробовать поговорить с Диего? Нет, это точно плохая идея. Он не простит, пока не услышит извинений и признания неправоты от самой матери. А мама… Готова ли она на это? Я видела ее тоску, ее боль. Но решится ли она опустить свою гордыню? Сказать «я была не права»? Возможно, это и есть тот самый главный шаг, на который не все способны. И тут, в этой темноте, словно вспышка, мелькнули две очень похожие мысли. Мама. И Арнау. Моя деспотичная, непреклонная мать, которая всегда контролировала все и всех, сегодня молчаливо признала, что ей плохо. Что она упустила что-то важное. И пусть она тут же спряталась, но прорыв был. Она изменилась. Не сразу, не в одночасье, а постепенно, под давлением обстоятельств, боли и одиночества. Она стала другой. В лучшую сторону. А Арнау? Он тоже человек контроля. Его мир – это тоже параграфы, логика, железная воля и непробиваемая броня. И его предложение… Этот дурацкий брачный договор… Это ведь была его попытка справиться с ситуацией единственным доступным ему способом. Его версия «решения проблемы». Уродливая, ранящая, но… искренняя в своей уродливости. Это было лучшее, что он мог предложить в тот момент, находясь в плену собственных страхов, гордости и той самой логики, которая всегда была его опорой. Он сказал: «Я пытаюсь оградить тебя от боли. Так, как умею». И это была правда. Жестокая и глупая, но правда. Он не умел иначе. Так же, как моя мать не умела быть мягкой, пока жизнь не заставила ее сломаться. Может, мне стоило посмотреть на Серра под этим углом? Не как на предателя, который предложил сделку вместо любви. А как на человека, который, так же, как и Габриэлла Солер, заперт в своей системе. И который, возможно, тоже способен измениться – со временем. Способен понять, что его мир не идеален. Способен осознать, что не все можно упаковать в контракт. Что некоторые вещи – как та тоска по внукам в глазах бабушки – просто есть. Их не купишь, не подпишешь и не защитишь юридически. Маме понадобилось больше двух лет на осознание, что она не может контролировать все. Арнау – всего две недели. И он уже пришел. С ужасным, неправильным решением, но он пришел. Он сделал шаг, пусть и не в ту сторону. Но он вышел из своей крепости. А я что? Я поставила ему ультиматум, хотя сама даже не хотела замуж. Я потребовала от него не принятия, а превращения, чуда. Чуда, на которое, быть может, Арнау пока не способен. Меня охватило странное чувство – не надежды, а скорее понимания. Понимания того, что люди, даже самые сильные и каменные, способны меняться.