Книга Настоящие алмазы фальшивой графини. Дилогия, страница 86 – Татьяна Милях

Чтобы завершить образ, не хватало малого. У дома-прачечной под навесом сушились грубые портки и сменные рубахи. Выбрав себе по размеру, Дарёна юркнула в остывшую баню. Там она сбросила юбку и облачилась в мужское: холщовые портки непривычно обхватили ноги, а поверх рубахи лёг зипун. Он был велик в плечах, но Дарёна туго перетянулась кушаком, скрывая худобу, и, нахлобучив картуз до самых бровей, глянула в кадку с водой.

С поверхности на неё смотрел ершистый, нескладный парень. Дарёна ухмыльнулась и, пристроив за пазухой отцовский «орлец», вышла на улицу в образе долговязого мальчишки, но при первом же шаге чуть не споткнулась, порты оказались непривычно тяжелы после лёгкой юбки. Дарёна выругалась про себя, поправила картуз и попробовала ещё раз: теперь она шагала шире, чуть вразвалку, по-мужски припадая на пятку. Сделав несколько шагов, она сплюнула сквозь зубы — точь-в-точь как Ивашка, когда хотел казаться старше. Теперь всё выглядело верно: «Продержусь», — подумала она и пошла на поиски пропитания.

Теперь девочка уже не боялась голода, зная, деньги в Москве лежат повсюду, надо лишь уметь их «поднять», но страх быть узнанной или архаровцами, или вчерашней братией не отпускал, так и холодил затылок под картузом.

«В дешёвые ночлежки соваться нельзя… Всё равно, что самой себе петлю вязать, — размышляла она. — Вмиг признают да Камчатке сдадут. И в приличный трактир такому оборвышу ходу нет, первый же половой за шиворот выставит. — Мысли невольно улетали к Петербургу. — Там, говорят, и камни на мостовой чуть не из золота, и толстосумов поболе нашего будет. Только вот незадача… Для дальней дороги нужен пашпорт, да не какой-нибудь, а с гербовой печатью. Без него задержат на первом же верстовом столбе Петербургского тракта. Хм… В «Волчьей долине» умельцы любую бумагу справить могут, хоть от самого губернатора, да только теперь туда путь заказан. И помощи ждать не от кого...» — Дарёна вздохнула, поглубже нахлобучила картуз, и, подражая уличным мальчишкам, сплюнула в дорожную пыль. Одиночество теперь стало её единственной защитой.

Первую неделю в новом обличье Дарёна ещё как-то перебивалась, ночуя в пустых сараях или зарываясь в глубокое сено на постоялых дворах. Питалась она «чем бог послал», а вернее тем, что удавалось незаметно выудить из чужих корзин благодаря своим воровским умениям. Но с каждым днём становилось всё холоднее, а вскоре повалил густой снег, укрывая Москву белой пуховой пеленой.

Днём ещё можно было забрести в шумный трактир где-нибудь у Рогожской заставы, чтобы согреться у печи и перехватить дешёвый пирожок, но к ночи становилось невыносимо тяжело. В кабаках долго без заказа горячительного не просидишь, а пить Дарёна боялась, она слишком хорошо помнила, во что превращались женщины в Волчьей долине после хмельного угара. Да и выдать себя опасалась: одно неверное слово, один женский жест, и её новая маскировка рассыплется прахом, а потому приходилось обходить людные заведения стороной, выбирая вместо тепла кабака ледяное одиночество подворотен.

Сегодня ей особенно не везло. В тесном проулке Зарядья, где Дарёна надеялась раздобыть горячего хлеба, она нос к носу столкнулась с Рябым — одним из подручных Камчатки. Тот стоял у лавки, лениво почесываясь, и вдруг замер, впившись взглядом в нескладного мальчишку в надвинутом на глаза картузе.