Книга Лицензия на убийство. Том 2, страница 20 – Алексис Опсокополос

— Господин Лёха, если Вы такой заботливый, то зачем Вы ему руку сломали? Думаете, он так бы не отдал деньги?

— Странный ты, Носок. Я же тебе ещё в порту сказал, что руку ему сломаю. Какие после этого были варианты? Мужик сказал — мужик сделал! Кстати, я тебе ещё не обещал шею свернуть за дурацкие вопросы?

— Нет, не обещали, — испуганно пролепетал гуманоид.

— Странно, — задумчиво произнёс Ковалёв. — Очень странно, учитывая твоё поведение. Кстати, ты как уходить собрался? В штанах, гордо подняв неприкрытую мужскую голову или в платье, застенчиво потупив девичий взор?

Щуплый уроженец Лифентра спохватился, охая, натянул на себя платье и обмотал лицо платком. И уже через несколько минут комедианты и фальшивая девочка благополучно покинули грузовой шаттл «Принцесса Дандан», оставив его капитану сломанную руку, практически пустой сейф и неприятные воспоминания.

А ещё через три часа все они летели на Тропос в грузовом отсеке межпланетного транспортника, удобно расположившись на коробках с какими-то выращенными на Лакфане фруктами, в этот раз очень приятно пахнущими.

Капитан транспортника был прямой противоположностью Куну и за не очень большую сумму согласился подбросить троих незнакомцев до Тропоса, не спрашивая у них имён. Он даже дал им три комплекта старой рабочей униформы, чтобы по прилёте его пассажиры смогли выйти в порт через служебный терминал и там смешаться с толпой. Несмотря на то что рейс с Лакфана на Тропос считался внутренним и по прибытии документы ни у кого не проверяли, выходить через пассажирский терминал с кучей камер было опасно.

Лёха лежал, удобно расположившись между двумя большими ящиками, и смотрел, как его адвокат что-то записывает в своём походном планшете.

— Всё строчишь и строчишь? — спросил Ковалёв. — Лучше бы новости проверил. Интересно, что говорят на Олосе о гибели нашего друга адвоката, как его там звали?

— Шылоо его звали, господин Лёха, — ответил Носок. — Доступ во все информационные базы отсюда закрыт, стало быть, проверить сейчас ничего нельзя. А я веду дневник. И ещё пишу письма своей любимой Киллоко. Хоть я их и не отправляю, чтобы не ранить её тонкую душу, но не писать не могу.

— Дневник — это хорошо, а письма — ещё лучше, — одобрил комедиант действия адвоката. — Но давай, ты это всё ненадолго отложишь и расскажешь нам с Жабом, что за период гонений был на твоей родине? Если ты не забыл: картины этого периода — единственная зацепка, чтобы поймать негодяя Тида.

— Вы же знаете, семьсот лет назад, ещё до Первой Диктатуры, Лифентр считался центром искусств всего Обитаемого Пространства, — вдохновенно начал рассказывать Носок, а Лёха с Жабом сделали вид, что знают. — Но с приходом Диктатуры все искусства попали под запрет, произведения подлежали уничтожению, а творческие люди, те из них, кто не отказался сменить деятельность, были посажены в трудовые лагеря.

Адвокат прервался, вздохнул и вытер навернувшуюся слезу.

— Очень тяжело говорить об этом мрачном периоде истории нашей планеты, — пояснил он и продолжил рассказ: — Первый Диктатор Копогоз поставил задачу — как можно быстрее превратить Лифентр в индустриальную планету. Развивались производства и науки, а культура и искусство, стало быть, уничтожались. На всё про всё Копогозу понадобилось семьдесят два года.