Книга Эльфийский Петербург, страница 115 – Алексис Опсокополос

Мы с бабушкой сразу же отправились во флигель. Когда мы вошли в комнату, в которой работал кесарь, он прохаживался от одной стены к другой и разминал руки и плечи.

— Затекло всё, — пояснил Романов.

— Может, восстановить Вам силы? — предложила бабушка.

— Благодарю, но не стоит, — отказался Александр Петрович. — Мне не так плохо, как я выгляжу.

А выглядел кесарь, действительно, неважно: его кожа приобрела серый оттенок, а глаза словно потухли, стали какими-то бесцветными. Да и слова он произносил, как будто с трудом, тяжело дыша. Эти несколько часов его сильно вымотали.

Но если Романов просто неважно выглядел, то на Дроздова было невозможно смотреть без слёз. При взгляде на бедного адвоката возникало ощущение, будто над ним несколько суток ставили опыты какие-то садисты-сектанты: всё его покрасневшее тело было покрыто рунами, голова неестественно запрокинута назад, рот открыт, безумные остекленевшие глаза вылезли из орбит, и ещё, казалось, что он не дышит. И к этому стоило прибавить порезанную ладонь и руку по локоть в крови.

— Он живой? — спросила бабушка, указав на Дроздова.

— Да, — ответил кесарь. — По крайней мере, две минуты назад был живым.

— А до утра он доживёт?

— Должен. Я очень на это надеюсь, потому что мы с ним пока ещё не закончили.

— А его нельзя подлечить? — поинтересовался я.

— Лучше ничего не трогать, — ответил Романов. — Сейчас я попью водички, отдохну ещё минут пять да продолжу.

— Может, Вы хотите есть? — спросила бабушка. — Вам бы не помешало подкрепиться.

— Благодарю, — ответил кесарь. — Но думаю, что ужин я сегодня пропущу.

— Вы его уже пропустили, — заметила бабушка.

— А который сейчас час? — удивился Романов.

— Начало третьего.

— То-то я себя так неважно чувствую, — сказал Романов будто сам себе, а потом уже целенаправленно обратился к бабушке: — Вы правы, Екатерина Александровна, подкрепиться не помешает. Но вот только время терять жалко. Я могу Вас попросить, распорядиться, чтобы мне доставили с кухни пять-шесть сырых яиц и воды литра два-три.

Бабушка даже не успела толком посмотреть на Ристо, как тот уже выскочил из комнаты.

— Вы нам что-нибудь расскажете, Александр Петрович? — спросила бабушка. — Что-нибудь удалось увидеть?

— Пока ничего, — ответил Романов.

— Ничего интересного или вообще ничего? — уточнила бабушка.

— Вообще ничего, но я вроде понял, как это работает, разведал тропинку к хранилищу его воспоминаний. Сейчас с новыми силами пойду по этой тропинке. Признаюсь, я думал, что будет легче.

Минут через десять с кухни прибежала прислуга с десятком яиц и упаковкой из шести литровых бутылок воды, и вернулся Ристо. Романов залпом осушил одну бутылку, затем выпил шесть сырых яиц, улыбнулся и сказал:

— Ну вот теперь можно и продолжить!

Не обращая на нас внимания, кесарь сел на стул возле Дроздова, сделал у себя и у адвоката новые надрезы на левых ладонях, скрепил руки, закрыл глаза и принялся начитывать заклятия; Дроздов стона застонал и задёргался. Бабушка молча мне кивнула, приглашая на выход. Мы покинули комнату, а Ристо опять остался с кесарем.

Мы с бабушкой вернулись в кабинет. Спать никому не хотелось, мы решили дождаться результатов работы Романова за беседой. Прислуга принесла нам ароматного травяного чая, я подкинул в камин новых дров, и княгиня Белозерская снова погрузилась в воспоминания. Она рассказывала и рассказывала: про своего сына, про его сыновей, в основном про деда Константина, кое-что про моего отца, а я слушал разинув рот и думал, что даже если кесарь не сможет ничего добиться от адвоката, эту ночь всё равно можно будет считать одной из самых важных за последнее время.