Книга Либелломания, страница 94 – Н. Мар

— Да.

— И да, я кое-что полистал об этом острове. Ленивые пиявки.

— Тут их полно, так и лезут к ней.

— Чуют дрожь. Не мешай им, — посоветовал дядя. — Дай доступ к оголённым участкам тела, они сосут энергию гидролиза. Делают жертву вялой, расслабленной. Только не давай утащить в болото. Пиявки снимут лишнее напряжение и боль от спазмов.

— Спасибо.

— Удачи. До связи. Ещё лет через сто.

Кайнорт закатал одежду, освободив лодыжки и запястья Эмбер, приподнял ткань на животе. На рёбрах уже появились синяки от конвульсий. Чёрные щупальца осмелели и поползли по коже. Выглядело жутковато. Полчаса длились миллион лет, но когда Бритц переложил шприц в холодильную камеру, Эмбер очнулась. Она не пыталась стряхнуть пиявок, только дрожала и стонала. Бессильные руки, как плети, раскинулись по серой траве.

— Зверя им отдал… — прошептала она.

— Нет, зверя я оставил себе.

— Смеш… но…

Пиявка обмотала ей шею, и Кайнорт занёс керамбит, чтобы срезать гадину.

— Не трогай… мне так… лучше.

— Она же тебя задушит.

— Нет! Не трогай. Мне больно, не трогай!

Он послушался, но не спускал с неё глаз. Пиявка оставила засосы, а Эмбер вдохнула шумно, но глубоко, вскоре успокоилась и заснула. Оставалось три часа до укола. Ленивые пиявки не убивали: им было лень, да и совершенно незачем лишаться пищи. Но их приползло уже так много, что скользкие щупальца пробирались в рукава и под одежду. Кайнорт вытер холодный пот со лба и шеи. Воротник промок целиком. Он подвинулся ближе к Эмбер, уложил свою голову ей на живот, между пиявками, и стал смотреть в небо. Лужи давно погасли. По равнине свистел ветер, соревновался с прибоем, кто сильнее ударит в скалы. А под затылком неровно билась брюшная аорта. Бритц долго лежал так, потому что хотел чувствовать, что она жива, каждую чёртову секунду. Чёрные щупальца шевелились рядом, трогали горло эзера. Они расслабляли, но лишь настолько, чтобы выдержать эти три часа ничего не предпринимая. Просто в ожидании. Когда настало время, он поднялся, набрал холодной сыворотки в новый шприц и попал в вену со второго раза. Прогнал пиявок и принёс из тарталёта плед, чтобы укрыть Эмбер. Жар спадал, кожа принимала оттенок живой шчеры, теперь её нужно было согреть.

— Кай, я не догнал токамак! — примчался Нахель, волоча за собой шчера. — А что с ней?

— Ранена. Спит.

— Зато я поймал другого. Эта гавань — обманка, община-то на другой стороне острова. В смысле, община тех, с кем можно иметь дело. Вот он знает где.

Бритц покачал головой:

— Мы возвращаемся домой, как только она проснётся.

— Что, даже не поговоришь с ним? Я что, зря тащил? Пока время есть.

В лапище Нахеля дёргался побитый шчер с опухшей голенью. Он плевался кровью и зубами, но между этим играл желваками и молчал. Это был один из тех, кто бросил Эмбер в лужу с плазмой.

— Разве что пока время есть, — пробормотал Бритц.

— Пытать будешь?

— Разговаривать, — он нехорошо улыбнулся. — Я же психолог.

* * *

Душераздирающие вопли. Идеально для будильника, если дома закончился кофе. С такими можно обойтись без контрастного душа. С удовлетворением живодёра я попыталась повернуться с боку на бок в тёплом коконе, чтобы проспать ещё сутки, но обнаружила, что это дьявольски больно. Так больно всем мышцам сразу, что застонала. Так было только раз, однажды в школе, когда мне захотелось доказать всем, что Лау — не сопливые золотые детки, я пробежала не девчачью половину благотворительного забега, а весь. Тогда я затемпературила из-за обширного миозита. Теперь всё было ещё хуже: болели даже веки, которые я не решилась открыть, но боль уходила, как только я переставала шевелиться. Вопли прекратились, и стал слышен прибой.