Книга Сталь и пепел, страница 87 – Дмитрий Ворон

Мы ждали снаружи. Коршун стоял, не двигаясь, как изваяние. Прошло десять минут. Двадцать. Потом Ланц высунул голову. Его лицо было бледным.

— Сержант Коршун. Новобранец. Войдите. Генерал желает вас видеть.

Штабной шатер пах дорогим воском, кожей и властью. Генерал, мужчина лет пятидесяти с жестким, выбритым лицом и усталыми глазами цвета стали, сидел за большим столом. Перед ним была разложена моя карта. Он не смотрел на нас. Он смотрел на карту. Его взгляд был прикован к ней с такой интенсивностью, будто он пытался разгадать секрет вечной жизни.

Молчание длилось долгих пять минут. Никто не смел пошевелиться. Ланц замер в почтительном полупоклоне у входа. Коршун стоял по стойке «смирно», но я видел, как напряжены его плечи. Я просто ждал, анализируя обстановку: один выход, страж у входа, на столе генерала кроме карты — кубок и кинжал.

Наконец генерал поднял глаза. Они были холодными и проницательными.

— Кто учил тебя этому? — спросил он, глядя прямо на меня. Его голос был низким, без эмоций.

— Никто, господин генерал. Это… логика местности. — Я выбрал слова осторожно. — Солдат должен знать не только где враг, но и как туда добраться, сколько это займет и где укрыться по пути. Я просто попытался записать это так, чтобы понял другой солдат.

— «Логика местности», — повторил генерал. Он ткнул пальцем в один из временных маркеров. — Эти цифры. Откуда?

— Из наблюдений, господин генерал. Своих и товарищей. Я проверял на себе.

— А эти… «глаза»? Углы обзора?

— Наблюдения лучника Совы, господин генерал. Он видит дальше всех.

Генерал перевел взгляд на Коршуна.

— Это правда, сержант?

— Так точно, господин генерал, — голос Коршуна прозвучал хрипло, но твердо. — Карта проверена моими людьми. Она точна.

Генерал снова погрузился в созерцание карты. Потом откинулся в кресле.

— Капитан Ланц, — сказал он негромко. — Все разведгруппы, все патрульные отряды. В течение трех дней. Они предоставляют аналогичные карты своих секторов. По этому… образцу. — Он снова посмотрел на меня. — Ты, солдат, объяснишь им твои символы. И поможешь привести все в единый вид. Понятно?

Это был не вопрос. Это был приказ, отданный тихо, но с такой силой, что воздух в шатре задрожал.

— Так точно, господин генерал, — ответил я.

— И, сержант Коршун, — генерал перевел на него свой стальной взгляд. — Ты отвечаешь, чтобы он был жив и способен работать. Его знания теперь принадлежат армии. Упустишь — ответишь головой. Свободны.

Мы вышли из шатра в сгущающиеся сумерки. Ланц, бледный и взволнованный, тут же начал что-то бормотать о распоряжениях и писарях. Коршун молча шел рядом со мной обратно к бараку. Только когда мы уже подходили к нашему крылу лагеря, он остановился и повернулся ко мне.

— Ты понимаешь, что ты сделал, мальчик? — спросил он, и в его голосе не было ни гнева, ни похвалы. Была усталость и что-то вроде ледяного страха. — Ты только что изменил правила игры. Для всей армии. Теперь от тебя будут ждать чудес. А тех, от кого ждут чудес, либо возносят очень высоко, либо сжигают на костре, когда чудеса заканчиваются.

Я посмотрел на него, на его изрезанное шрамами лицо, на единственный глаз, видевший столько смертей.

— Я не делаю чудес, сержант. Я делаю инструменты. А инструменты должны быть полезными.