Онлайн книга «Маг – хранитель Слова»
|
Сам пшичинский бан не удостоил личным знакомством невесть откуда явившихся поэтов. Принимал их Карло Манчини, оттопыривавший нижнюю губу и надувавший щёки по поводу и без. Выслушал, кривясь, будто раскусил лимон, но поэтический дар Квентина и Ансельма впечатлил даже его. Мысли о том, что новички могут составить конкуренцию свите Стречковича, он даже не допускал. Карло назначил претендентам на место у пшичинского бана прослушивание. И оно происходило в зале заседаний магистрата. Ансельм вызвался выступать первым. Он бережно извлёк лютню из чехла, тронул пальцем струны и запел. – И это совершенство линий, И эта осень за окном, И эта дверь, и этот дом, И этот вечер темно-синий, Когда в безмолвии квартиры, В пространстве брошенных вещей, На протяженье многих дней Так хочется царицей мира Ходить по дому без одежды На фоне голого дождя, И гордо ничего не ждать, И отражаться, как и прежде, В бесстыдном зеркале своём. А мир осеннего покоя Заполнен голою тобою И голым городским дождём… Когда пел Ансельм де Турье, замолкали птицы за окном. Мыши прекращали шуршать под досками пола и высовывали носы из норок, прислушиваясь. Две-три песни и любая женщина падала к ногам барда. Квентин знал об этом свойстве своего друга, поэтому, с одной стороны, сожалел, что среди поэтов, оценивающих творчество претендентов, нет ни единой женщины… Даже нет какой-нибудь старушки – глуховатой и слеповатой. Это не важно, а один голос был бы у них уже в кармане. Но, с другой стороны, отсутствие женщин – это неплохо. Нет дам – нет и кавалеров, многие из которых, подчиняясь ревности, вызывали бы творца на дуэль. Тогда пришлось бы вмешиваться Квентину. У него гораздо лучше получалось делать в людях дырки сталью. Тем временем Ансельм продолжал: – Между морем и сушей, в прибрежной твоей наготе, В ожиданье фелюг из минувшего тысячелетья Продолжается жизнь, и укромные мысли о тех Двух часах, пережитых бессмысленно, без сожаленья Опускаются к горлу, сжимая его домовым, Ощущающим нежность твоей оглушительной боли. Этот мир представлялся тебе совершенно другим, И поэтому он никогда не сольётся с тобою. И таинственный вкус, и густой аромат миндаля Остаются на теле, во рту и в приморском пространстве. В обнажённых движеньях своё вожделенье творя, Ты, как дверь в этом доме, сегодня распахнута настежь. Ты вбираешь в себя это море и запах травы, И идёшь по песку, одеваясь в укромные взгляды. И закатное солнце, нагой поворот головы… И прозрачное тело, которому вечером надо Окунуться в тепло этих рук, как в последний прилив, Оставаться без тонких одежд и без тонкой печали. И в закате плывут облака полыхающих грив, И спускается ночь ароматами свежего чая. Квентин внимательно наблюдал за лицами поэтов, призванных принимать решение об их с Ансельмом судьбе. Их было семеро. Смуглолицый Карло Манчини, нижняя губа которого, казалось, оттопырена один раз и навсегда. Рыхлый и неповоротливый Алехандро ди Ленцо – в его юном возрасте нужно очень сильно постараться, чтобы отрастить такой живот. По левую руку от него сидели два светловолосых бородача. По виду братья. Выходцы из северной провинции. Об уровне их поэтического мастерства Квентин не знал, но, имея некоторое представление о том, как долго добираются в предгорья любые новшества – хоть техники, хоть культуры, предполагал, что рифма «розы – морозы» в настоящее время считается у них самой свежей и незатасканной. За ними пристроился сухонький старичок с остроконечной бородкой. Он всё время помечал что-то на сложенном вчетверо листке бумаги. А вот справа от Карло Манчини один поэт дремал, уперев щёку в кулак. Хорошо, что не храпел и держался ровно: издалека, если не присматриваться, ни за что не угадаешь, что спит. Крайний поэт – невысокий и толстенький, из чего Квентин сделал вывод, что «птенцов Стречковича» не ущемляют с денежным содержанием – зевал и ловил мух. Он думал, что делает это незаметно. Стремительным движением ловил, отпускал и снова ловил. Хорошая реакция и скорость. Квентин подумал, что из всех семерых этот должен быть самым опасным со шпагой в руке. |