Книга Слова Королей и Пророков, страница 41 – Шона Лоулес

— А с Олафом вы тоже были близки? – В его голосе послышалась едва заметные изобличительные нотки.

— Нет, вовсе нет. Он бросил нас на растерзание Шехналлу еще до того, как мы успели достроить стены, поэтому не могу сказать, что мы расстались друзьями. И тем не менее… для Гиты он стал хорошим мужем. И я была благодарна ему за это, ведь с первым супругом, эрлом Нортумбрии, ей повезло куда меньше.

— Говорят, Олаф был безжалостным конунгом и клал горячие угли на живот тем, кто отказывался принять христианство. Не очень-то похоже на человека с добрым сердцем.

Меня поразило, что Бриану было что-то известно о далеких владениях викингов. Большинство ирландских королей знали только тех северян, которые обитали на нашем острове, а до повадок правителей Швеции и Норвегии им не было никакого дела.

— Да, он был безжалостным. Неумолимым. Целеустремленным. Настоящим скандинавом до мозга костей… И тем не менее рядом с Гитой он казался совсем другим человеком. Да, я его опасалась, и ему пришлось постараться, чтобы убедить меня отдать дочь замуж. Я знала, что честолюбивый нрав сделает его мишенью для ярлов-завистников и что Гита в результате может пострадать… Так или иначе, бедняжка влюбилась в Олафа, и в конце концов я была вынуждена дать согласие на брак. Ее искреннему чувству удалось меня переубедить, пусть я и опасалась худшего.

Я грустно улыбнулась Бриану, хотя внутри меня бушевали ярость и гнев. Если Гита действительно умерла от лихорадки в тот самый момент, когда Олаф обзавелся новой и куда более полезной невестой, я сомневалась, что эта лихорадка появилась сама по себе. Гита была для него слишком медлительной, глупой и – после того как он получил от нее все нужные сведения о Нортумбрии – совершенно бесполезной. Это я обрекла ее на смерть… а впрочем, разве мир не был таким испокон веков? Сильные выживали, слабые умирали. Вот почему меня так поразила смерть Олафа. Он был одним из сильнейших людей, которых я только знала.

Покончив с завтраком, я направилась на конюшню, где молодые конюхи Бриана смывали пот с жеребца Фалька и готовили ему корм. Я подошла и погладила коня по морде. Узнать животное мне не составило труда: раньше этот крупный жеребец принадлежал Харальду. Его доставили к нам из Бристоля, и он был одним из немногих, кто способен выдержать внушительный вес моего приемного сына.

Мне не пришлось ждать долго: вскоре Фальк заглянул на конюшню, чтобы проверить, оказывают ли его скакуну достойный уход.

— Как Ситрик? – спросила я.

— В порядке.

— Будет тебе, Фальк. Поговори со мной откровенно.

— Он по тебе скучает.

— Уверена, новая женушка мигом заткнула дыру в его сердце, – прошипела я.

— Вот уж не сказал бы. – Фальк понизил голос. – Она та еще штучка. Ты по сравнению с ней была смирной, как новорожденный ягненок.

— Ситрику вряд ли такое понравится.

— Ему такое еще как нравится.

— А он все еще вспоминает о своей Онгвен?

— Только если выпьет. Обычно его мысли заняты этой манстерской девицей. А теперь она еще и беременна. – Он покосился на меня и собрался было улыбнуться, словно желая поздравить меня с будущей внучкой, но мигом осекся, заметив мой хмурый вид. – Он разве тебе не сообщал?

Я покачала головой. На самом деле я ровным счетом ничего не знала о жизни сына. С тех пор как я покинула Дублин, Ситрик не отправил мне ни одной весточки. Мои прощальные слова ранили его так глубоко, как я и рассчитывала, но и меня не пощадила боль от его безразличия.