Книга Мое сердце переехало, страница 83 – Мишель Бюсси

Парень из факультета спорта, сидящий рядом со мной, кладет руку мне на колено. Он ещё меньше меня разбирается в профсоюзах, но, похоже, не против, чтобы мы вместе готовились к экзамену. Я с обиженным видом снимаю его блуждающую руку, и спортсмен краснеет, как ребёнок. Я встаю, простите, извините, спускаюсь по ступенькам, стараясь не растоптать всех, кто там устроился.

Это занимает чертовски много времени. Достаточно, чтобы тебя заставить понервничать, тем более что ты только что объявил, что уже 11 часов, что выступления закончились и нам предстоит приступить к составлению резолюций и листовок. Кто хочет этим заняться?

Никто не рвётся…

Мне осталось спуститься всего несколько ступенек и перешагнуть через дюжину студентов, прежде чем я доберусь до тебя, когда вдруг твой взгляд резко отрывается от кончиков моих грудей, за нежным покачиванием которых ты следил уже добрую минуту.

Ты наклоняешься к своей сумке и достаёшь из неё… свой мобильный телефон! Ты, наверное, единственный в аудитории, у кого он есть. В глазах всех ты будешь выглядеть как буржуа — которым, кстати, и являешься! — но в этот момент тебе плевать, ты просто кричишь: - О, черт! -а потом протягиваешь свой мобильник Максу «Худенькому. - Ему требуется некоторое время, чтобы понять, где микрофон, а где наушник, а потом все видят, как его лицо бледнеет. Когда он разговаривает, он становится ещё бледнее, чем рыжая девушка рядом.

Никакие правила ведения дискуссии больше не действуют, и он кричит, задыхаясь.

— Префект приказал CRS штурмовать здание! Они ворвались в ректорат. Некоторые из наших товарищей, которые его удерживали, получили ранения!

Сначала в аудитории воцаряется ошеломление, а затем по рядам проносится ветер гнева.

На улицу! На улицу!

Я смотрю, как аудитория опустела за считанные секунды, и меня охватывает уверенность.

Революция только что началась.

* * *

Мой бедный Антуан, революция началась без тебя.

Мы остались в аудитории одни. Я не сдвинулась с места, а ты, чтобы не следовать за товарищами, сослался на то, что взял на себя обязательство составить текст листовки.

— Один больше или меньше на улице, — оправдывался ты, — ничего это не изменит. Но если никто не найдёт времени, чтобы написать, чего мы требуем…

Ты подходишь ко мне, не решаясь прикоснуться, словно простое прикосновение к моей коже может обжечь тебя. Ты больше запинаешься, чем спрашиваешь:

— Ты… Ты действительно учишься на филологическом факультете?

— Да.

— Наверное, ты лучше меня справляешься с французским.

— Возможно.

— Не хотела бы ты… э-э, помочь мне составить листовки?

— Если хочешь. У меня есть одно дело в начале дня, но потом я свободна.

— Тогда сегодня вечером? Заходи ко мне, если сможешь, у меня есть компьютер и принтер.

— А твои родители?

Так сказала бы любая, любая студентка, даже очень влюблённая в тебя, если бы она не знала, что у твоего отца сегодня вечером заседание в качестве председателя областного совета, что твоя сестра Консуэло уехала на три месяца по программе «Эразмус» в Глазго, а твоя мать уже пять недель находится в доме престарелых.

— Моих родителей не будет. Там только горничная, которая заходит, чтобы убрать, приготовить еду и уходит. Понимаешь, ты окажешься в доме буржуа. Если хочешь, пойдем к тебе.