Книга Кровь Десяти, страница 195 – Рия Райд

— Презираю? – переспросил Питер. И когда Корнелия кивнула, почувствовал, что готов расхохотаться. Но что-то в ее взгляде и лице – и хрупкое и уязвимое, мягкость, которой он раньше никогда не замечал, не позволило ему это сделать. – Я не презираю тебя, Корнелия. С чего мне тебя презирать?

— Ты потерял сестру, спасая Лукаса из Конгресса. И мой долг, о котором ты мне не забываешь напоминать…

— Десять, снова этот паршивый долг, – пробормотал Питер, со звоном опустив свой бокал на стол, – нет никакого долга, Корнелия. И я больше не хочу об этом слышать.

Она смотрела на него в немом замешательстве.

— Я не понимаю. Ты говорил…

— Что я говорил? Что ты должна мне за то, что осталась жива? Что я трахну тебя за спасение твоего братца? – процедил Питер, обернувшись. – Ты правда в это веришь? Серьезно, Корнелия? После последних недель, что нас привязали друг к другу, даже после того, как мы оба чудом выбрались из логова Кальдена? После того, что было сегодня? После того, как я бросил все, чтобы пробраться на этот ублюдский маскарад и найти тебя, прекрасно осознавая, что, скорее всего, не уйду оттуда живым? Ты правда считаешь, что все это из-за какого-то гребаного долга?!

Он замолчал, ощущая, как жар – не то от алкоголя, не то от раздражения, не то от присутствия Корнелии – мощными волнами циркулирует внутри.

Корнелия медленно покачала головой. Боги, лучше бы ей уйти. Лучше ей убраться отсюда, пока он не наговорил того, о чем наверняка будет жалеть.

— Ты напоминал мне о нем каждый раз, – уже не так уверенно отозвалась она. – О том, что я должна тебе, – снова и снова.

— Я каждый раз говорю Хейзеру, что скормлю его любимым червям. А Эндрю, что повешу на него все долги борделей и оставленные в обители Пако. Но Алик, как видишь, гуляет под солнцем, а Эндрю – все еще мой лучший друг. Все это пустой треп, – холодно осек Питер. – Я несу чушь каждый день, потому что без каких-либо действий слова – это всего лишь слова и прекрасный фильтр на людей с единственной функционирующей клеткой мозга, которые не способны отличить одно от другого. Ты всерьез думала, что я буду шантажировать тебя жизнью твоего брата?!

— Это, – казалось, впервые потерялась Корнелия, – это несправедливо…

— Эндрю мастер благозвучных словечек, Корнелия. Хочешь красивых речей – это к нему. Хочешь, чтобы тебя пожалели, – это к Хейзеру и твоему беспомощному братцу. Я – то, что я делаю! Вот, за что меня можно судить. – Питер дотронулся кончиками пальцев синяка под глазом. – Поэтому это – справедливо, – сказал он, вновь пополняя свой бокал. Он вдруг понял, что делает это машинально, не столько от желания напиться, сколько от необходимости занять себя хоть чем-то. – Когда я вломился к тебе той ночью – я вел себя как животное и получил… как животное. Но были и другие вещи – хоть в твоих глазах я и свинья. В отличие от твоего брата, после того, что произошло в Конгрессе, я бы не смог даже притронуться к бутылке. Я бы никогда не позволил тебе спасать себя ценой собственной жизни. Я бы никогда не оставил тебя. Тем не менее я жалею о том, что наговорил о твоем брате, – признал он, – хоть и не настолько, чтобы взять свои слова назад. Мое мнение о нем весьма однозначно.

— Это я тоже уже поняла, – еле слышно ответила Корнелия. На удивление Питер не уловил в ее голосе упрека. Усталость, смирение, жалость – да, но ни тени обиды или же раздражения.