Книга Кружево Парижа, страница 70 – Джорджиа Кауфман

Наверное, я заснула, потому что, когда почувствовала его руку, вытиравшую пот у меня со спины, ночной воздух был тих, пение на берегу тоже смолкло. Я открыла глаза и увидела его печальное лицо. Раньше в таком настроении я его никогда не видела.

Он меня поцеловал.

— Ты никогда не спрашивала меня, почему я не могу иметь детей, – сказал он так тихо, что я напрягла слух.

— Нет, – ответила я и взяла его за руку. – Ты сам должен решить когда.

— Я хочу рассказать тебе сейчас, а то никогда не смогу.

— Потом, – ответила я, притягивая его к себе.

Забавно, но поцелуи и любовные утехи – это отдельный особый язык.

Одни и те же действия, движения языка, прикосновения, слияние бывают тихими, любящими, нежными, злыми и даже насильственными. Большую часть времени, проведенного вместе, Шарль и я словно испытывали отчаянную необходимость слиться воедино, стать одним целым. Но те же самые жесты и движения выражают сочувствие, взаимопонимание и нежность, словно каждое прикосновение, ласка – это бальзам, мазь, заживляющая невыразимые раны.

Впоследствии он лежал рядом со мной на кровати, уставившись в потолок, я прижалась к нему, положив руку ему на грудь, он обнимал меня, и по моему животу, смешиваясь с вездесущим потом, стекала сперма.

— Моя фамилия Дюмаре – французская, – сообщил он, когда я собралась спать. – По-твоему, я француз?

— Да, – удивленно ответила я. – Конечно.

— Вот и я так думал, – он помолчал. – И на самом деле отец мой – француз. Мать думала, что она француженка. Но в 1940 году, когда немцы вошли во Францию, мы с матерью перестали быть французами. Мы сразу стали евреями.

— Ох.

Я протянула руку к пенису. Он был мягкий и липкий, а в конце гладкий и открытый.

— Я подозревала.

У меня был не слишком богатый опыт, и, когда я отдавалась Томасу, в спальне было темно, однако я заметила разницу и приняла ее вместе с отличием между худощавым долговязым мальчишкой с гладкой кожей и моим мускулистым мужем. Но теперь все стало понятно.

— Тебе делали обрезание?

— Да. Даже если я сам об этом никогда не задумывался, если я считал себя французским мальчишкой, то для нацистов это было словно клеймо на лбу.

Он долго смотрел в потолок, и я прижалась губами к его руке.

Я никогда не была знакома с евреем до встречи с профессором, а живя с ним, поняла, что он просто обычный человек. Я знала о гибели его семьи и о его горе, то есть понимала, что такое Холокост.

Я с ужасом представляла, что сейчас услышу.

— Когда немцы вошли в Париж, мы уехали на юг, но режим Виши был ничуть не лучше. Мы останавливались у друзей, все время переезжали в полном отчаянии. Отец чего только не пробовал, но он не мог помочь нам исчезнуть. Зато в этом преуспели власти. Нас арестовали. Отцовские усилия были напрасны, и нас – мать, сестру и мою жену с сыном – в канун Рождества 1942 года увезли в Дранси, а потом, в январе 1943-го, в Освенцим.

— Ты был женат? У тебя была семья?

Тоска по Лорину была такой сильной, но он, по крайней мере, был жив.

Шарль с трудом сдерживался, чтобы не зарыдать. Он смотрел на работающий вентилятор на потолке и закусил губу, а по щекам его ручейками сбегала соленая жидкость. Я поцеловала его в лоб и взяла за руку.

— Что с ними произошло?

— Мать, мою жену Франсуазу и Луи, ему исполнилось четырнадцать месяцев, отвели в сторону, налево.