Книга Кружево Парижа, страница 92 – Джорджиа Кауфман

— Что это ты решил напиться с утра пораньше? – спросила я, стараясь не выдавать волнения.

— Любовь моя, я вдруг понял, что мне больше нет нужды беспокоиться о здоровье. Это меня не убьет, – засмеялся он. – А я почти никогда не напивался, и, ну не знаю, мне показалось, сейчас это было бы неплохо.

И на самом деле, в гостях он пил, но немного. Я неохотно отпила из бокала.

От первого бокала я расслабилась, после второго захмелела, а после третьего не могла встать. По спине пробежал холодок.

— Сейчас вернусь, – сказала я, отставляя стакан. – Пойду оденусь.

Мне нужно было время, чтобы прийти в себя.

Когда я вернулась, Шарль выпил половину второго бокала. Он не шутил, он серьезно собирался напиться. Когда я села рядом с ним и взяла бокал, по радио запели новую песню – начал мелодию тромбон, потом ее подхватила тоскующая флейта, прежде чем женский медовый голос зазвучал над ритмичным треньканьем гитары и тихих барабанов.

— Vai minha tristeza… – пела женщина. – Прочь печаль…

Шарль выпрямился.

— Алессандре, – позвал он бармена. – Сделайте погромче, пожалуйста.

Наклонившись вперед, Шарль слушал горьковато-сладкое пение под энергичный ритм. Мы никогда не слышали такой музыки, с мягким синкопированным ритмом, мягкой томной болью. Гитара играла танцевальную мелодию, но меня ошеломили слова.

Шарль отодвинул бокал. Потянувшись через барную стойку, я накрыла ладонью его руки. Он схватил мою руку и, стиснув обеими руками, притянул к себе на колени, потом отвернулся к огромному, просторному океану.

— Чья это музыка? – спросил он Алессандре, когда песня закончилась.

— Жуана Жильберту. Называется Chega de Saudade.

— Chega de Saudade, – повторил Шарль с французским акцентом, смягчив уже мягкое «д»: «соудаджи».

Бразильцы говорят, что это чисто их слово, которое включает в себя тоску, боль о чем-то или о ком-то. Название переводится как «Довольно тосковать, грустить о ней».

Мы сидели в баре, не касаясь бокалов, и слушали песни. Напряжение немного спало, и Шарль повернулся ко мне.

— Не надо предаваться saudade, когда умру, – попросил он, выбрав бразильское слово.

— Ты будешь диктовать мне, как себя вести, когда… – сердито начала я, но он поднес палец к моим губам.

— Тише, любовь моя.

И, наклонившись, поцеловал. Потом громко объявил:

— Хочу послушать этого парня, Жильберту.

Сейчас трудно поверить, но тогда Жуан Жильберту был никому не известен. Ипанема была еще одним участком побережья между Леблоном, где жили мы, и Копакабаной, где сидели в баре. Через несколько лет его тихий голос услышит весь мир и Garota de Ipanema («Девушка из Ипанемы») станет мировым хитом. Мы, сами того не подозревая, стали свидетелями зарождения босановы. Шарль распознал в новой музыке нечто интересное и со всей страстью увлекся ею незадолго до смерти.

Эта песня принесла Жуану Жильберту известность. Его наперебой приглашали спеть в клубах Рио, слышавшие его альбом мечтали увидеть его своими глазами. Достать билеты было невозможно даже с моим именем и участием в деле половины моих служащих. Я обзвонила всех знакомых, приложила все усилия, но билетов не было. Однако, наверное, по Рио разнеслись слухи о нас и моем отчаянии, потому что мне позвонила девушка, о которой я, кроме имени, ничего не знала, и сообщила, что ее парень дружит с Жильберту и держит в доме гитару на случай, если тот к ним заглянет. И тут меня осенило.