Книга Поющие золотые птицы. Рассказы о хасидах, страница 106 – Дан Берг

Ошеломленный неожиданной метаморфозой в его, казалось бы, однозначной перспективе, Берл впервые за время суда задумался. Он взглянул на немые ряды соплеменников, и каменные их лики подсказали ему единственный ответ.

— Я веру свою не продаю, – повторил Берл недавно слышанные им слова.

— Одумайся, еврей, не губи себя. Примешь нашу веру – мы сделаем тебя уважаемым и богатым человеком, – сказал уже с некоторым раздражением священник.

Берл вновь взглянул на своих. Лица жены и детей несчастны и мокры от слез. За ними – плотная стена бород и ермолок. Десятки и сотни глаз буравят его, Берла, мозг.

— Мне нечего добавить к моим словам, христианин, – глухо произнес Берл.

— Палачи! – вскричал жрец правосудия, – доставьте обоих на лобное место и исполняйте мой вердикт!

Первым карают сторожа. Да разве вынесет старик сорок ударов плетьми! После первого же удара упал бедняга на землю, а после второго – дух из него вон. Стоны и плач родных неслись вслед палачам, уносившим прочь бездыханное тело. Настала очередь вора принять лютую смерть. Костер дымится. Колени осужденного на казнь дрожат, но голова поднята гордо. Он точно знает, как надлежит ему умереть, и слабым голосом произносит молитву “Слушай, Израиль”. Гул висит в воздухе – это единоверцы Берла вторят его священным словам. Рассеялся дым. Отлетела святая душа.

Схоронили обоих. Бедную могилку и осиновый крест оставили на попечение родных сторожа. Хасидская община сделала чрезвычайный сбор и установила каменную плиту на могиле праведника. Христиане жалели старика. Евреи гордились молодым. Не обошлось, как водится, и без проницательных скептиков. “А что если и вправду сторож замышлял вступить в сговор с подлым негодяем?” – подозревая в мертвом больше, чем он скрывает, догадывались одни. “Бедняга хотел добыть немного денег, а не венец героя”, – тихо-тихо шептались другие, остерегаясь дурной славы инакомыслия.

Минули два десятка лет, но горожане и доныне помнят своих мучеников.

* * *

— Вот какой праведник жил некогда в нашем городе. Как видите, друзья, нам, добровским хасидам, есть кем гордиться, – закончил свой рассказ раби Меир-Ицхак. Начались дебаты, которых он ожидал.

— Думайте, что хотите, евреи, а только мне жалко старого сторожа, – сказала Голда, жена раби Якова, единственная женщина среди присутствующих.

— Какое нам до них дело! – загалдели хасиды.

— Ловкий парень!

— Какой муж, какой отец!

— Неподкупный и честный герой, не изменил нашей истинной вере!

— Остановите ваше славословие, хасиды, – подал голос, молчавший доселе Шломо, – вы забыли, что Берл – вор. Примите также во внимание, что он имел намерение надругаться над чужими святынями. Ваш энтузиазм проистекает из неведения. Я много жил на Западе, хасидов там нет вообще, а евреи ведут себя осторожнее. Вам мало бед?

— Ты мешаешь людям радоваться, Шломо, – недовольно сказал раби Меир-Ицхак, – и, как ты выражаешься, прими также во внимание, что твои осторожные западные евреи – обычные лицемеры, – со своеобразным патриотизмом заметил добровский раби.

— Дорогие мои гости, – энергично вмешался раби Яков, – я не хочу, чтобы споры омрачали исход субботы. Рассказ раби Меира-Ицхака и без полемики хорош, – примирительно заявил хозяин. Раби Яков отметил про себя, что, пожалуй, он согласен с мнением своего любимого