Онлайн книга «Светлый град на холме, или Кузнец»
|
Я не могу произносить ЕЁ имени даже про себя. Даже мысленно. Я испытываю боль. Настоящую боль, она сдавливает мою грудь постоянно. И я жив только потому, что надеюсь убить её собственной рукой. Ведь для этого я увижу её. УВИЖУ ЕЁ! Снова увидеть её. Прежде чем я сдавлю её горло, я увижу её. Я буду смотреть в её глаза. Я почувствую её запах… Нежную гладкость кожи. Шелковистость волос… Её тепло рядом с собой… Да, я убью её. Но не мечом, не кинжалом. Я убью её руками. Но вначале я убью Сигурда, чтобы разорвалось её сердце. Чтобы она испытала боль подобную моей… Вот с этим я шёл на север. К маленькому форту. Где были мои враги. Где были те, кого я должен убить, кого я так жажду убить… И кого я так люблю… Глава 10. Жатва смерти Плач младенцев среди ночи давно не пугает меня, я привык просыпаться, иногда качать малышей, если Сигню не вставала раньше меня. Но сегодня, проснувшись, я увидел её напуганное лицо, она держала Стояна на руках. Он заходился ором. — Он горячий, Сигурд! У него лихорадка! Наш мальчик… он … Он заболел! — вся белая от тревоги, говорит Сигню. Я беру ребёнка из трясущихся рук Сигню, он кричит, засовывая кулачки в рот, измазал их все слюной, румяный и горячий, это верно, но не слишком, уж я-то настоящей лихорадки дыхание знаю… — Ты улыбаешься?! — в ужасе напустилась на меня Сигню. — У него зубки режутся, мамаша, — засмеялся я. И сажусь спокойно на край ложа, держа вертлявого малыша на руках. Стоян вообще не такой как Эйнар. При всём внешнем сходстве они очень разные, Эйнар спокойный и внимательный к окружающему миру, а Стоян подвижный, быстрый, настоящий квиксильвер (ртуть). Вот и сейчас, крича, мучимый болью, он извивается всем телом, только держи. Сигню заплакала слезами радостного облегчения, быстро достала из своего лекарского сундучка маленькую баночку, помазала по дёсенкам малыша, и он успокоился в несколько мгновений и начал засыпать, прижавшись тёплым лобиком к моей груди. — Боги… Как я испугалась… — Сигню села возле и прильнула к моей спине плечом, грудью, головой, обнимая меня, сразу всем своим телом. — Завтра в дорогу, а он расхворался… Я чувствую, как её слёзы потекли на мою обнажённую спину с её прижатого ко мне лица. Я развернулся и обнял её, свободной рукой: — Есть о чём плакать, верно… Но детей наших никто не обидит, даже, если… Словом какой бы Орле не была моя мать… — Не надо, не говори, — Сигню кладёт пальцы мне на губы, останавливая мои речи. — Невыносимо думать о разлуке с малышами… Я целую её, мою милую, так напуганную мнимой болезнью Стояна, но больше напряжением, что растёт день ото дня по мере приближения Ньордовых ратей… Сольвейг охотно согласилась пойти в Брандстан к Рангхильде, просить защиты для мирных бондеров, бывших с нами. Они собрались уже привычно обозами в дорогу, без радости оглядываясь на остающихся. Бабы вздумали было плакать, но Сольвейг прикрикнула властно, линьялен никогда не перестанет быть линьялен: — Прекратить! В свои земли едем, где всё по-нашему, по-старому, нечего причитать. Коли угодно Богам, скоро увидимся и отпразднуем, ну, а коли нет… тогда и плакать станем. Ушли с Сольвейг все женщины, даже Хубава и Ганна, Сигню заставила их, сказав, что кроме них никто не расскажет детям ни о родителях ни тем более о бабках и дедах. |