Книга Светлый град на холме, или Кузнец, страница 73 – Татьяна Иванько

Это Боян, какое счастье, что именно он! Он обнял меня и я, перестав сдерживаться, зарыдала, утыкаясь лицом в его тёплое плечо.

— Идём, — сказал он.

Его горница здесь совсем рядом.

Я здесь бывала часто. И хорошо знаю, как тут всё устроено. Кровать, сундук, лавки, стол и ещё один у окна, он здесь любит сидеть, сочиняя свои стихи и песни. Я знаю, что он любит большую берёзу под окном. И, чтобы в комнате стояли цветы. И сейчас букет одуванчиков, закрывших на ночь свои жёлтые рожицы, сладко пахнет на столе.

Боян усадил меня на лавку, накрытую домотканым ковром, он за роскошью никогда не гнался, но в его горнице неизменно уютно. Мне всегда было хорошо здесь и вообще рядом с ним. Боян очень «мой» человек, больше даже, чем Хубава или тем более Ганна.

Наливает мне воды в глиняную кружку. Мои зубы стучат о её край. Со всё возрастающим беспокойством он смотрит на меня:

— Может, вина выпьешь или мёду? Я принесу… Да что с тобой?!

Я Сигню знаю всю её жизнь. Мне было девять или восемь лет, когда она родилась, и я любил её уже за то, что она была дочерью Лады, которую я, сирота, боготворил за доброту, что она проявляла ко мне.

Все думали, я по-детски влюблён в Ладу, даже, по-моему, она сама так считала. Но это было не так. Я ни к кому не испытывал чувств, похожих на вожделение или страсть. Моя любовь к Ладе была скорее сыновней. Но я никого не переубеждал, и так все привыкли посмеиваться надо мной. Но меня это не оскорбляло. Да, мое сердце волновалось только от музыки. Я не видел ничего дурного или постыдного в этом. Не все устроены одинаково.

Вот и Сигню всегда была особенной. Теперь все давно привыкли, а когда она была малышкой, удивлялись, какой серьёзной она была, как много училась, каждый день с утра до вечера.

Но от этого она не иссохла душой, напротив, я, как никто другой, знаю, как она может, лёжа на спине подолгу смотреть в небо, разглядывая облака.

Рассматривать цветы или ползущую по травинке божью коровку или смотреть на бабочку, тихо поднимающую и опускающую крылья.

И на воду может смотреть часами, я бывал с ней на берегу моря и видел, как она смотрит на набегающие, на берег волны. А когда мы плавали по спокойным водам фьорда, она любит вглядываться в глубину, заворожённая загадочной, прозрачной зеленью.

В ней, прирождённой княгине, живёт поэт, и это я знаю. Я люблю наблюдать за ней, испытывая от этого удовольствие. И если кто-нибудь знал, какая Сигню на самом деле, то это был я. И не любить её нельзя.

Поэтому, когда её жених принёс мне перед их свадьбой сочинённую им песню, я обрадовался. Я понял, что они люди одного порядка. Никто другой не подходил так Сигню. Только может быть я. Но я не конунг и никогда не мог бы им быть.

Вот почему я так удивился, застав её в такой поздний час на мужской половине, да ещё в слезах, неспособной произнести ни слова. Неужели кто-то мог её обидеть? В Сонборге! В самом тереме! Её обожал весь город и весь йорд. Никогда и никто из своих не обидел бы её. Только чужак. Только злодей.

— Может, Хубаву позвать? — спросил я, уже начиная пугаться, что с ней стряслось что-то страшное.

Сигню яростно замотала головой. И тут только я заметил, что платье её распахнуто на груди, хотя она и стискивает его рукой. Я похолодел…

— Кто это сделал? Сигню! — я сжал её плечи.