Книга Мельпомена, страница 98 – Александр Девятов

— Финал должен быть счастливым, – расстроил атлет писателя. – Я прочитал твою пьесу: написано великолепно! Не скажу, что большой фанат театра – слишком скучно, на мой вкус, никакого движения, никакой энергии… Спрашивается, зачем я вообще заплатил деньги, если нет никакого риска для актеров? За болтовню чтоль плачу? Так я могу на рынке бесплатно посмотреть, да послушать чего там народ и как говорит, – Даниэль рассмеялся.

— Театр сильно отличается от вашего цирка, – признал Лавуан.

— И не в лучшую, скажу я тебе, сторону! В любом случае, в твоем романе…

— Пьесе.

— Да-да, пьесе, очень много битв и крови. Отличная выйдет штука! На такое и сходить не грех! Но концовка, конечно, удручает.

— Неужели тебе не кажется, что так зрителю она лучше запомнится?

— Конечно запомнится лучше, – улыбнулся своим большим ртом Даниэль, – только вот это как с неудачным номером: когда акробат падает и расшибается насмерть – людям такое запоминается ох как надолго! Потом еще пару месяцев все сначала громко обсуждают, а потом все тише и тише, пока однажды этот трюк не стирается из их памяти навсегда. Кому интересны неудачники? Другое дело, когда ты выполняешь трюк, который никому до этого не был под силу. Вот тогда ты входишь в историю по просторной вымощенной дорожке!

Филиппу была понятна логика Даниэля. Разговор с ним доставил французу куда большее удовольствие, нежели пустой треп с цыганкой. Но в то же время Лавуан никак не мог согласиться с позицией собеседника. Величие ни коим образом не связано с финалом истории. Разве Цицерон менее велик оттого, что его убили и надругались над его убиенным телом? Тот, кто скажет так – глупец. Не столь важно, как человек умер, сколь имеет значение как он жил и как принял смерть. Мертвый акробат лишь следствие неудачного трюка. Конечно его никто не запомнит.

Хоть Филипп и не отнесся к словам Даниэля с должной серьезностью, концовку под влиянием общественности он захотел сменить на более положительную. В изначальном финале главную героиню предают ее же собственные люди, дабы спасти свои жизни и кошельки. Девушку с особой жестокостью убивают и все празднуют окончание долгой и кровопролитной войны: враги рады, что непримиримый враг, нанесший большое количество поражений его армиям, наконец уничтожен, а бывшие союзники довольны положительными итогами изначально проигрышной войны. Неудивительно, что финал пьесы показался читателям мрачным. Когда следишь за перипетиями сюжета, когда прикипаешь к главному герою, когда проникаешься его внутренней и внешней борьбой, ты не можешь желать ему или ей, как в данном случае, плохого исхода. Именно на жалость и сострадание хотел было надавить Лавуан, но, судя по всему, изрядно перестарался.

Хороший финал не выходил из-под писательского пера. Как ни старался Филипп привести героиню к благополучной концовке, у него не выходило. Все выглядело инородно и надуманно, будто сами персонажи не хотели верить в происходящее и наотрез отказывались плясать под дудку Лавуана. Если обычно француз чувствовал себя Богом, который творит и вдыхает жизнь в своих персонажей, то сейчас он уподобился дьяволу. Тонкими намеками, незначительными толчками, легкими движениями он пытался исправить естественный ход событий, пытался уничтожить единственно верные выборы персонажей, склоняя их на свою сторону. От самого процесса написания пьесы Филипп не получал сейчас совершенно никакого удовольствия. Каждое слово выводилось с большим трудом, рука становилась неподъемной, тело ломило, глаза резало.