Книга Любовь в холодном климате, страница 105 – Нэнси Митфорд

Нет сомнений, подумала я, и лорд, и леди Монтдор радостно усядутся в него, и Седрик повезет стариков прокатиться. Ведь он совершенно их заворожил, и что бы ни делал, все казалось им вершиной совершенства.

Пришествие Седрика в Хэмптон, естественно, вызвало брожение во внешнем мире. Поначалу лондонское общество не получило возможности сформировать свое мнение о нем, потому что то был год, следующий за финансовым кризисом. В сущности, Седрик и финансовый кризис явились примерно в одно и то же время, и леди Монтдор, хотя сама и не затронутая кризисом, решила, что поскольку в Лондоне нет развлечений, то едва ли стоит держать Монтдор-хаус открытым. Она укутала мебель в чехлы от пыли, за исключением двух комнат, где лорд Монтдор мог бы остановиться, если ему надо будет отправиться в Палату лордов.

Леди Монтдор и Седрик там никогда не останавливались, они иногда ездили в Лондон, но только на день. Она больше не созывала в Хэмптон большие компании. По ее словам, люди не могут говорить ни о чем, кроме как о деньгах, а это слишком скучно, но я думала, что тут была и другая причина: на самом деле она хотела приберечь Седрика для себя.

Графство, однако, жужжало и гудело о Седрике, и люди мало о чем другом толковали. Вряд ли нужно говорить, что дядя Мэттью мгновенно понял, что слово «мошенник» безнадежно устарело. Хмурые взгляды, рычание, сверкание глазами и зубовный скрежет, что дотоле предназначались Малышу Дугдейлу, стократно усиливались у него при одной только мысли о Седрике и сопровождались вздутием вен и яростью на грани апоплексического удара. Выдвижные ящики в Алконли были освобождены от пожелтевших клочков бумаги, на которых все эти годы трухлявились объекты ненависти моего дяди, и теперь содержали новенькие чистенькие листки с тщательно отпечатанными черными буквами: Седрик Хэмптон. Однажды на оксфордской железнодорожной платформе произошла ужасная сцена. Седрик пошел к газетному киоску купить «Вог», куда-то задевав свой экземпляр. Дядя Мэттью, ожидавший там поезда, случайно заметил, что швы на пальто у Седрика отделаны контрастным кантом. Это вывело дядю из себя. Он обрушился на Седрика и принялся трясти его, как крысу. К счастью, как раз в тот момент, подошел поезд, и мой дядя, который ужасно боялся опоздать, отпустил Седрика и бросился к своему вагону.

— Никогда бы не подумал, – говорил потом Седрик, – что покупка журнала «Вог» может быть такой опасной. Впрочем, риск того стоил, там были прелестные весенние моды.

Дети, однако, были влюблены в Седрика и негодовали, что я ни за что не позволяю им встретиться с ним в моем доме. Тетя Сэди, которая редко занимала твердую позицию в отношении чего-либо, торжественно умоляла меня держать их от него подальше, а ее слово было для меня законом. Кроме того, с вершины моей умудренности как жены и матери, я тоже считала Седрика неподходящей компанией для молодежи, и когда знала, что он придет меня навестить, делала все возможное, чтобы отвадить любых студентов, которые могли случайно оказаться в моей гостиной.

* * *

Дядя Мэттью и его соседи редко приходили к единому мнению по какому-либо предмету. Он презирал их взгляды, а они, в свою очередь, находили его неистовые симпатии и антипатии совершенно непостижимыми, беря пример с уравновешенных Борли. Относительно Седрика, однако, все оказались единодушны. Хотя Борли не были ненавистниками вроде дяди Мэттью, у них имелись собственные предрассудки и существовали вещи, которых они не терпели, – к примеру, иностранцы, хорошо одетые женщины и лейбористская партия. Но самыми невыносимыми на свете для них были «эстеты – ну, вы понимаете – эти ужасные женоподобные существа – гомики». Таким образом, когда леди Монтдор, которую они также недолюбливали, водворила «ужасного женоподобного гомика» в Хэмптоне и когда им пришлось принять во внимание, что отныне и навсегда он станет их соседом, причем довольно важным, будущим лордом Монтдором, ненависть расцвела в их душах по-настоящему пышным цветом. В то же время они проявляли нездоровый интерес к каждой подробности, связанной с ним; эти подробности доставлялись им Нормой, которая, в свою очередь, получала их – стыдно признаться – от меня. Мне ужасно нравилось заставлять Норму изумленно разевать рот и в ужасе таращить глаза, и я не утаивала ничего, что могло поддразнить ее и взбесить Борли.