Книга Любовь в холодном климате, страница 102 – Нэнси Митфорд

— Я что, сама не могла его купить?

— Нет, нет, любовь моя, вы экономите, чтобы дать образование вашим двенадцати блестящим сыновьям, как же вы можете себе позволить двадцать пять фунтов за маленький жакет?

— Что вы говорите! Двадцать пять фунтов вот за это?

— Полагаю, именно так.

— Просто глупо. Да ведь я могла бы сшить его сама.

— Вы думаете? А если и так, сказал бы я тогда, войдя в комнату, что это Скиапарелли?

— Здесь ярд материи стоимостью в фунт, в лучшем случае, – продолжала я, пораженная подобной пустой тратой денег.

— А сколько ярдов холста в какой-нибудь картине Фрагонара? И сколько стоят деревянные доски или шкура миленькой козочки, прежде чем они превратятся в комоды и сафьян? Искусство – это больше, чем ярды, так же, как Герой – это нечто большее, чем мясо и кости. Кстати, должен предупредить вас, что Соня будет здесь через минуту в поисках крепкого чая. Я осмелился по пути наверх перемолвиться словом с миссис Хизери, любовью чьей жизни я являюсь, и еще принес несколько лепешек из «Кадена»^[69], которые оставил у нее.

— Чем сейчас занимается леди Монтдор? – поинтересовалась я, начиная прибираться в комнате.

— Сейчас, в данную минуту? Она у «Паркера», покупает мне подарок ко дню рождения. Это должен быть большой сюрприз, но я пошел к «Паркеру» и подготовил почву, так что буду сильно удивлен, если этим большим сюрпризом не окажется «Хранилище искусств Аккермана».

— А я думала, вы с презрением относитесь к английской мебели, – сказала я.

— Все меньше и меньше. Она провинциальна, но очаровательна – таково теперь мое отношение, а «Хранилище искусств» – очень занятная книга, я видел ее экземпляр на днях, когда мы с Соней ездили к лорду Мерлину, и я жажду ею обладать. Надеюсь, все будет улажено. Соня обожает преподносить мне большие подарки, которые невозможно носить в руках. Она считает, что они укореняют меня в Хэмптоне. Я ее не виню, ее жизнь там, вероятно, была неописуемо скучна без меня.

— Но разве вы там укоренены? – спросила я. – Мне всегда казалось, что ваш настоящий дом – Париж. Не могу представить, что вы останетесь здесь навсегда.

— Я тоже не могу этого представить, но дело в том, моя дорогая, что новости из Парижа не слишком хороши. Я рассказывал вам, не так ли, что оставил своего немецкого друга Клюгга присматривать за моей квартирой и согревать ее для меня? И что же я слышу? На прошлой неделе приехал барон с фургоном и забрал всю мебель, все, до мелочей, оставив бедного Клюгга спать на голых досках. Осмелюсь предположить, он этого и не замечает, он всегда совершенно пьян, когда приходит время ложиться спать, но просыпаться в такой обстановке не очень приятно. Людовик Пятнадцатый… marqueterie^[70], бронза, воистину значительные произведения, objets de musée^[71]… ну, да я часто говорил вам об этом. Все ушло! Барон в течение одного рокового дня забрал все. Досадно!

— Какой барон? – спросила я.

Я знала все о Клюгге, какая он чудовищная немчура, пьющий, грубый, необразованный, и при этом Седрик никогда не мог объяснить, почему он хотя бы на секунду мирится с его выходками. Но вот барон стал новой для меня фигурой. Седрик, однако, был уклончив. Он лучше чем кто-либо из известных мне людей умел уходить от ответа, если не хотел отвечать.