Книга Не говорите Альфреду, страница 87 – Нэнси Митфорд

— Я не доверяю этому подъемному мосту. Отсюда мы пойдем пешком.

Пожилой дворецкий открыл парадную дверь задолго до того, как мы к ней приблизились. Он приветствовал Валюбера, как старый слуга человека, которого знает и любит с детства. Дворецкий проводил нас наверх, в круглую белую гостиную, солнечную и уютную.

— Она спустится ровно через четверть часа, – сказал Валюбер. – Грейс считает, что она не может начать делать макияж, пока не увидит, что мы действительно подъезжаем, из страха, что мы попадем в дорожную аварию, и тогда вся пудра, и румяна, и краска для ресниц пропадут зря. Они с Одино сейчас этим занимаются. Он – ее личная горничная, а также дворецкий, сторож, лесник, водитель, садовник и егерь. Никто никогда не был настолькоà tout faire^[90]. Тот изысканный ланч, что нам предстоит отведать, был выловлен из реки, отстрелен и выращен Одино, а приготовлен его сыном. Жак занимает ответственную должность в Париже, но обязан приезжать сюда и заниматься стряпней, когда у моей тетушки гости. Должен заметить, это бывает раз в сто лет.

— А в Париже он работает шеф-поваром?

— Ни в коем случае! Жак Одино управляет огромным электрическим концерном – он будет производить всю атомную энергию будущего. Жак весьма влиятелен и очень привлекателен, его можно встретить на многочисленных званых обедах – вон его «мерседес», припаркован около огорода.

— Какая очаровательная комната!

— Да, нет ничего прелестнее, чем château-fort^[91], заново отделанный в восемнадцатом веке. Эта панельная обшивка работы Пино. Посмотрите на эти кипы иллюстрированных журналов – им свыше пятидесяти лет. Однажды мы с Грейс ждали, пока она спустится, и начали их рассматривать (я особенно люблю художника Матания… вакханалии… гребцы на галере… поединки на копьях и тому подобное). Из них буквально излился дождь банкнот, причем все уже вышли из употребления. Да, она скряга в истинном смысле этого слова.

Вскоре появилась хозяйка, и я подумала, что она выглядит как лет двадцать семь назад, в Хэмптоне. Ей было за пятьдесят, теперь – за восемьдесят. Она казалась пожилой уже тогда. Вероятно, в молодости она была хорошенькой, с маленьким вздернутым носом и черными глазами, но, еще не достигнув среднего возраста, стала тучной; в ее внешности проглядывало нечто свиноподобное. Было сложно представить, что она могла дать жизнь неотразимому Фабрису. Едва не наступая ей на пятки, вновь явился Одино и громко провозгласил:

— Кушать подано!

Мы завтракали в узкой комнате, с окнами по обеим сторонам, из тарелок севрского фарфора, которые, полагаю, в буквальном смысле стоили столько золота, сколько в них было весу.

— Они принадлежали Бофремонам – ты знаешь их очень хорошо, мой дорогой Шарль-Эдуар. Я никогда не позволяю Жаку Одино мыть их. Он прекрасный повар, но весьма ненадежен в других делах.

Ради такого ланча действительно стоило совершить наше путешествие. Мы начали с brochet^[92]. Почему brochetтак хороша, а щука невкусная, хотя словари утверждают, что это одно и то же? Затем куропатки, за которыми последовали сочные французские отбивные котлеты, совершенно непохожие на огрызок мяса на ломкой кости, который английские мясники выдают за это блюдо. Они были нормально прожарены снаружи, внутри же почти сырые. Вскоре подали вареные яйца с маслянистыми тостами, на случай если кто-то еще не наелся. Потом сыр бри на подложке из соломы и шоколадные профитроли. Я уже начинала привыкать к таким трапезам, но после них всегда пару часов чувствовала тяжесть в желудке.