Книга Жёны Шанго, страница 36 – Анастасия Дробина, Дэн Бенимана

— У доны Жанаины есть мозги! – запальчиво возразила Ошун. – И Йанса – не тупая драчунья! И я не шлюха! И мой Шанго – вовсе не…

На этом месте Нана, не выдержав, расхохоталась. Ошун смотрела на неё, плотно сжав губы, дрожа от ярости.

— Ты позабавила меня, девочка! – Всё ещё смеясь, дона Нана аккуратно вытерла уголком бумажной салфетки глаза. – Всё же мой тебе совет: позвони Жанаине и расскажи ей обо всём этом. Вот увидишь, она в тот же день примчится из Рио, наплевав на собственный праздник, и вцепится в тебя изо всех сил! И никуда не отпустит! В конце концов, не могу же я одна всем заниматься!

— Я не стану беспокоить дону Жанаину, – сквозь зубы сказала Ошун. – Я просто буду делать то, что считаю нужным. И не смейте оскорблять мою семью! Вы не стоите даже подошвы вашей сестры, вот что! Неудивительно, что дон Ошала так мечтает вернуться к ней!

— Замолчи, мерзавка, – тусклым голосом приказала Нана Буруку, и Ошун поняла, что перегнула палку. Ей стало страшно. Не желая показать этого, она фыркнула и отвернулась. Некоторое время в салоне машины висела наэлектризованная тишина.

— Что ж, Ошун, я предупредила тебя, – наконец, негромко произнесла дона Нана. – Я сделала всё, что могла. Видит бог, я не хотела войны с тобой, но ты не оставляешь мне выбора. Кстати, почему на тебе ожерелье моей дочери Эвы? Ты не только проститутка, но ещё и воровка?

Ошун молча открыла дверцу и, не оглядываясь, вышла из машины.

Ночью Ошун проснулась от ужаса. И сразу же увидела пасадейру^[43].

Она была не особенно большая и, как все эти твари, бесформенная. Если бы не тускло светящиеся зеленоватые глаза, Ошун приняла бы её за полураспустившийся моток верёвок. Пасадейра сидела на груди Ошун, склонив к плечу всклокоченную, всю в спутанных колтунах голову, и разглядывала свою жертву. Между тонкими, полураскрытыми губами виднелся бледный, похожий на слизня язык. Большой рот чудовища был растянут в безумной усмешке. Сквозь этот рот смутно просвечивала повисшая в окне луна.

— Пошла вон, – машинально велела Ошун – забыв, что если пасадейра уже здесь, то ни напугать её, ни даже просто пошевелиться не получится.

— Шанго, као кабьесиле… – шёпотом воззвала она. Разумеется, никто не отозвался.

Пасадейра внимательно наблюдала за ней. Её худые, как лапы богомола, руки упирались костлявыми кулаками в грудь Ошун. Тварь знала свою власть. Она понимала, что от неё не вырваться. И сейчас тянула время, забавлялась, разглядывая беспомощную жертву. От её рук по груди Ошун пополз холод. Дьявол, дьявол, почему?!. Как она посмела, эта сушёная устрица из предутренних сумерек?! Как у неё хватило наглости явиться к ориша?.. Кто её послал, кто дал ей силы?

Пасадейра словно почувствовала её мысли. Улыбнулась ещё шире (нижняя челюсть, казалось, вот-вот отвалится), высунула язык, наклонилась и лизнула лицо Ошун. Язык был ледяным – и шершавым, как напильник. Ошун застонала от бессилия, судорожным движением попыталась сбросить пасадейру. Разумеется, ничего не вышло: тварь только захихикала и стиснула её острыми коленями, усаживаясь поудобнее. Из последних сил, едва ворочая окаменевшим языком, Ошун позвала:

— Ларойе… Эшу… Элегба! – и тут же со страшным облегчением почувствовала: помогло. Пасадейра в панике скатилась с кровати, зашуршала, спотыкаясь, к стене, с крысиным визгом всосалась в щель под дверью – и исчезла.