Онлайн книга «Горюч камень Алатырь»
|
И, подавляя желание броситься вон опрометью, он повернулся и вышел из комнаты. В горле стоял кислый ком тошноты. День похорон Лидии Орестовны Лазаревой был солнечным и морозным. Метель улеглась, сугробы сверкали на солнце россыпями искр. Чистое небо словно раздалось вширь над убогими крышами завода. На кладбище собралось всё заводское общество: от обер-полицмейстера до обширного семейства священника. Мужчины стояли с приличествующими случаю суровыми физиономиями. Дамы плакали навзрыд. — Как ужасно, как нелепо… – заливалась слезами толстая полицмейстерша. – Такая молодая, прекрасная! Мы все так рады были её обществу! С появлением Лидии Орестовны в нашу медвежью яму проникла истинная, блестящая жизнь!.. И вот!.. Несправедливо, страшно, обидно! Кто бы мог подумать, что она подвержена… Впрочем, она ведь была глубоко несчастна, а такие вещи усиливают… Муж совсем её не ценил, нещадно мучил, поставил в невыносимое положение! Изверг бездушный, других слов просто нет! Бедняжка с таким достоинством несла свой крест… и вот!.. Не вынесла! «Бездушный изверг» стоял у гроба с возмутительно спокойным видом. Молча выслушивал слова соболезнования, коротко, вежливо отвечал на них. Старательно повторял вслед за отцом Игнатием слова молитвы в нужных местах. В светлых глазах его не было никакого выражения. На поминках казначейша Аделаида Григорьевна вынесла окончательный вердикт: — Он, мерзавец, ничуть и не страдает! Будто не сам виноват в её несчастье! Будто не довёл её до болезни! Ах, все мужчины одинаковы… Вот увидите, мesdames, он кое-как выдержит сорок дней – и открыто возьмёт в дом эту свою подлянку! Ещё и женится на ней! И хоть бы слёзку по законной супруге уронил! Разумеется, они плохо жили, он совершенно не ценил… но ведь люди же смотрят! Есть же приличия! Горничная её, эта Пранька безмозглая, – и та убивалась больше! Прорыдала все похороны! А этот!.. Вар-р-рвар-р… С поминок разошлись рано: сему способствовало слишком явное желание вдовца избавиться от толпы сочувствующих. К десяти часам вечера на квартире покойной остались только сам инженер и Михаил Иверзнев. Немилосердно зарёванная Пранька, шмыгая носом, собирала посуду с поминального стола. — Пане, дозволите завтра всё отскрести, нынче поздно уж… — Дозволю. Проваливай спать. — Дзенькую… Мужчины остались вдвоём. В окно серебристым лучом бил свет поднявшегося над тайгой месяца. Иверзнев, стоя у окна, курил. Слушал, как за спиной его тяжело ходит по скрипучим половицам Лазарев. — Ну, вот… и всё. Признаться, и вправду глупо. И нежданно. Даже предположить нельзя было, – медленно, словно сам с собою, говорил тот. – Лидии больше нет. Знаешь, я ведь столько раз ей смерти желал в своих мыслях… Однажды и впрямь чуть не убил! — Брось… — Было, Миша, было. — В Петербурге? — Здесь, на заводе. Помнишь, когда моего Ефима из-за её кольца выпороли? Я её так схватил тогда за горло, что чуть не пережал… Уберёг Господь, а то сейчас бы вместе с нашими жиганами в кандалах тачку толкал… – Лазарев ожесточённо взъерошил обеими руками и без того лохматые волосы. – И вот – я жив, счастлив, Малаша со мной, у нас дитё… А Лидия теперь лежит в мёрзлой яме, и… Чёрт возьми, не могу я радоваться этому! – он вдруг остановился и мрачно уставился в спину Иверзнева. – Мишка! Повернись ко мне немедленно! Скажешь ты мне, наконец, – что с ней случилось? Отчего?! Кто это умирает в двадцать семь лет на пустом месте? |