Онлайн книга «Прощаю – отпускаю»
|
Катька улыбнулась, но улыбка эта была такой вымученной, что, казалось, цыганка вот-вот разрыдается. Стоящая рядом Устинья обняла её за плечи: — Будя… Раз Михайла Николаич говорит – надо ждать, стало быть, пождём. Иверзнев не ошибся: к ночи Яшка весь горел. Ни жену, ни Устю он уже не узнавал, метался по соломенному пропревшему тюфяку, хрипел сквозь оскаленные зубы, звал то Катьку, то какого-то дядю Сыво, ругался, что разбежались кони… Не помогала ни холодная вода, ни тряпка, положенная на лоб, ни даже водка, которой Катька обтёрла мужа с головы до ног под неодобрительное бурчание всего лазарета: водку, по мнению каторжан, следовало употреблять исключительно внутрь. — Яша, миленько, да что ж ты… Да это же я, Катька я, твоя Катька… – всхлипывая, звала цыганка. – Ну что же ты… Ну, попей же хоть, легче будет! Она раз за разом подносила к губам мужа кружку с водой, но Яшка не разжимал зубов, вода не попадала в рот, холодные капли бежали по его лицу, и Катька, уронив кружку на колени, вновь заходилась рыданиями. — Да не вой ты, дура! – наконец в сердцах вскричала Устя. – Что толку?! Не слышит ведь он тебя, только народ полошишь без нужды! Помоги мне лучше, я уж с ног сбилась! Воды вот наносить надо и из-под лежачих вынести, вторы сутки лежат, не до них! А вонища-то стоит! Катька вздрогнула от резкого окрика, как от удара. Поспешно вскочила на ноги и кинулась вон. Устя вздохнула, на миг привалилась к дверному косяку и зажмурилась. И вздрогнула не хуже Катьки, когда тяжёлая тёплая рука легла на её плечо. — Не мучайся, ты правильно на неё крикнула, – негромко сказал стоящий рядом Иверзнев. – Именно так и приводят в чувство… Когда другой возможности нет. Когда ждёшь чего-то, голова и руки должны быть заняты. Пусть лучше работает, чем попусту сидит возле него… — Что скажете – выцарапается Яшка-то? – хрипло, не открывая глаз, спросила Устинья. — Надежды мало, – не сразу ответил Иверзнев. – Длительный кровоотток… Пережатые конечности… Право, не хочу напрасно обнадёживать. Рассчитывать можно только на силу организма и… И на чудо. Устинья вдруг тихо ахнула и повернулась к Иверзневу. И тот, изумлённый, увидел, как мгновенно оживают, наполняются синевой её глаза: — Бог ты мой! Михайла Николаевич!!! Вот ведь дура я набитая! Забыла вовсе! Давно ведь хотела вам показать… Ох, обождите, сей минут! – и Устинью вихрем вынесло из комнаты. Михаил не успел даже подумать, что всё это значит, а она уже вернулась – взволнованная, сжимая в руках тряпичный свёрток. — Михайла Николаич, взгляньте – он? Ещё на этапе в тайге нашла… И всё, что вы говорили, было: и рос в кедрах, в папоротнике, и листья пучком по пять… И ручки с ножками есть, даже потешно… Взгляньте – он?! — Господи, Устинья… – от волнения у Иверзнева сел голос. Он почти со страхом взял в руки желтоватый сморщенный корешок. – Тут мало света, но… Послушай, кажется, в самом деле он! Он!!! Экий у тебя счастливый глаз! А много у тебя таких? — Ой-й-й… Михайла Николаи-ич! – Устинья схватилась за щёки. – Четыре! Цельных четыре, я там всё вокруг на карачках обползала и нашла… Все у меня под подушкой лежат! Господи, вы ведь знаете, как его сготовить? Я-то не умею, не видала отродясь… Может быть, вытащим Яшку-то нашего?! — Вот что, Устя, ты не голоси. – Михаил сказал это строгим и тихим голосом, и Устинья немедленно умолкла. – Видишь ли, женьшень этот не имеет цены, и если начальство каким-то образом узнает – у тебя его тут же отберут. Вряд ли кто-то здесь захочет использовать такую драгоценность для исцеления каторжан… Ты меня поняла? |