Онлайн книга «Прощаю – отпускаю»
|
У Никиты сильно болела голова от жары и усталости, а целый день, проведённый у Агариных, только вконец испортил настроение. Никакой радости от сделанного он не чувствовал. На душе по-прежнему было тяжело. «Прежде ты ей не лгал… А сейчас зачем понадобилось? Что это вдруг пришло в голову? «Я люблю тебя»… Можно ли шутить такими словами? И правильно Настя тебя осадила! Когда человек говорит такие вещи и врёт – противно вдвойне, а она ведь вовсе не глупа… Но ведь… Что ещё-то можно было сказать?! Нужно же говорить беременным женщинам приятные вещи… Деда вот ей этого купил, Настя довольна… чего ж ещё?» Мысли были торопливые, мелкие, трусоватые и бессмысленные. В конце концов Закатов выругался по-солдатски, захлопнул ставень и под нарастающий стук капель по крыше отправился спать. — Дедушка, родненький, счастье-то какое… – бормотала Василиса, суетливо смахивая слёзы. – Посмотри, у меня тут, в сараюшке, и чисто, и сухо, и не сквозит ниоткуда… Как в раю будем жить! А захолодает – в людскую переберёмся… Там печь большая, тёплая, с полатями… Господи, глазам своим не верю, что ты здесь, со мною! И навсегда теперь! Благослови Бог барыню! Святая она, воистину святая, ей за это воздастся… Евсеич ничего не говорил. Он смирно сидел на застеленном половиками топчане, смотрел на плачущую внучку, улыбался беззубым ртом. По крыше сарая шуршал дождь. Внутри сильно пахло сушёным донником, пучками развешанным по стенам. В углу монотонно жужжала залетевшая со двора пчела. Василиса рывком распахнула дверь, выпустила пчелу – и застыла на пороге, глядя на мечущийся под грозой сад. Несколько капель ударило в её лицо, на котором застыла растерянная, недоверчивая улыбка. — Как же мы заживём-то теперь хорошо, дедушка… – шептала она. – Я за тобой ходить буду, обихаживать… Вместе садом займёмся! Барыня дозволяет, сущий ангел Настасья Дмитриевна… Без тебя-то, родной, у меня всё не так выходит… Вот и георгины, боюсь, неправильно присадила – ну как скукожатся? — А золы-то под клубни всыпала? – неожиданно звонким голоском спросил Евсеич. Василиса резко обернулась – и кинулась к деду, упала на колени, обняла его с силой, порывисто. — Всыпала, родной… Всё по твоей науке делала… Царица небесная, и за что мне счастье-то такое?! Ведь и помыслить не смела, и во снах смотреть боялась… Дедушка! Родненький! Вместе мы теперь! Евсеич улыбался, гладил потрескавшейся ладонью встрёпанные внучкины косы. Раскаты грома сотрясали сад. Сильнее пахло мёдом от сохнущего донника, копошились в углу, в решете, котята. В неприкрытую дверь вошла мокрая Дунька с горшком и ковригой хлеба под мышкой. — Годи выть-то, Васёна, аж в девичьей тебя слыхать! – ворчливо сказала она, бухая горшок на стол. – Корми-ка вот деда с дороги! Одними слезьми сыт не будешь! На здоровье, Охрим Евсеич! Тут тебе шти, тут тебе хлебушек, а луку Васёнка сама в огороде надёргает, а то… — Дунюшка! – Василиса, вскочив, с размаху кинулась ей на шею. — Одурела, заполошная?! – завопила Дунька. – Я мокрая наскрозь! Вовсе свихнулась от радости девка… Бежи, бежи в огород-то, покуда хлеще не припустило! Эка возрадовалась… Ну, пошли вам Господь, благодарите барыню! * * * День шёл за днём, и сибирская весна всё больше входила в силу. Пологие предгорья вокруг завода покрылись оранжево-красными и жёлтыми полосами цветущих саранок. В оврагах цвела черемша. Дни стали долгими, жаркими, близилось лето – а Берёза и не заговаривал о побеге. «Передумал, что ли, дьявол?» – мучился Ефим, стараясь поймать взгляд атамана. Но тот, казалось, нарочно не обращал на парня никакого внимания. Прекратились даже их разговоры на острожном крыльце. Однако, внимательно наблюдая за Берёзой, Ефим заметил, что тот перестал есть хлеб за обедом и всякий раз прячет краюху в карман армяка. |