Книга Прощаю – отпускаю, страница 67 – Анастасия Дробина

— Флёна, Аннинька, да оставьте… Да что я – барышня, я сама, сейчас сама встану… – бормотала Варя, силясь приподняться, но голова её падала, а глаза закрывались сами собой. Наконец она заснула на полуслове. Девушки сообща уложили её на кровати, укрыв платком и аккуратно подоткнув его со всех сторон.

— Вот и слава богу, вот и хорошо. Ишь, наревелась, бедная… – вздохнула Флёна, могучим движением бедра придвигая кровать к стене и придерживая качнувшуюся лампадку перед образом. – После всех этих страданий поспать – самое первое дело! А мы с тобой, Анна, идём. Там, в кухне, уж вовсю совещаются!

В тесной кухне, которая служила одновременно и спальней, и мастерской покойному отцу Вари, действительно разгорелись жаркие прения. Помимо студентов и мастеровых, здесь домывала в тазу посуду после поминок мать Флёны, Марья Спиридоновна – хозяйка крошечной швейной мастерской. Вытирала же эту посуду старшая сестра Анны, Полина Григорьевна, – белокурая высокая дама, служившая в одном из московских пансионов. Подруги вошли как раз в разгар спора.

— …и нечего тут умничать, я ей место завсегда в мастерской сохраню! – Марья Спиридоновна с чувством грохнула тарелками и тут же испуганно заглянула в таз – не разбились ли. – Варя – девушка старательная, с клиентками вежливая. Чтоб нагрубить или поперёк слово молвить – никогда, а ведь клиентки всякие бывают! Иная и сама не знает, что хочет, а попробуй не потрафь! Нет, Полина Григорьевна, вы хоть и учёны и место имеете, а я вам так скажу: у нашей сестры кусок надёжный, твёрдый должен быть! Чтоб ни на кого, кроме себя самой, огляда бы не было! Я Варенькой всегда довольна была и батюшку её покойного уважала. А уж какую он мне вывеску расписал да по-соседски ни гроша не взял!.. Кто ж я буду, ежели его дочку оставлю? Нет, Варенька у меня будет! Я ей жалованье хорошее положу, и клиентки у неё постоянные имеются, белошвейка она выдающая! Так чего же ещё надобно?

— Вы, конечно, правы, Марья Спиридоновна, – задумчиво говорила Полина. Молодой женщине было не больше двадцати пяти лет, но её сильно старило чёрное траурное платье, круглые очки и продольные морщины на бледном лбу. – Разумеется, верный кусок хлеба для женщины – это очень много. Но, вспомните, Трофим Игнатьич хотел, чтобы Варя не бросала живопись. Она в самом деле очень талантлива. А за шитьём она довольно быстро испортит глаза, и что же тогда?

Марья Спиридоновна недовольно вздохнула, но не нашлась, что возразить. Вместо неё быстро и сердито заговорил один из студентов: черноволосый и взъерошенный Андрей Сметов:

— Конечно же, нельзя бросать живопись! Тут и речи быть не может! Кабы это обычные акварельки дамские были, птички да бабочки… А ведь у Варвары Трофимовны рука стоящая! Половина картин, которые батюшка покойный в магазин сдавал, ею писаны! И брали без разговора!

— Тем более что подписывалась она «Трофим Зосимов», – без улыбки напомнил второй студент – вихрастый, рыжеватый Петя Чепурин.

— Ну, тут уж ничего не поделаешь – коммерция… С дамским именем ещё и не принять могли, лавочники – народ упёртый. И батюшка всегда говорил, что ей писать надо! Опять же, классы живописные она посещала, последние деньги на это шли, а теперь вот…

— Ничего не попишешь, пришла беда – отворяй ворота! – пожала плечами владелица швейной мастерской. – Теперь уж какие классы… Теперь ей с голоду бы не пропасть да на дорожку худую не свернуть.